Анна Курганова – Зима среди мертвых (страница 2)

Удар.

Она вогнала болт снизу вверх, под челюсть, целясь в мягкую ткань между подъязычной костью и основанием черепа. Это был единственный гарантированный способ мгновенно уничтожить ствол мозга, не рискуя застрять в лобной кости.

Болт вошёл с влажным чавкающим звуком, похожим на то, как нож входит в перезрелую тыкву.

Тело охранника обмякло мгновенно, как марионетка, у которой разом обрезали все нити. Он начал заваливаться вперёд, прямо на Алису.

Она не стала его удерживать — слишком тяжёлый. Вместо этого она отступила в сторону, пропуская тушу мимо себя. Охранник рухнул лицом в кафельный пол с глухим, но не катастрофически громким стуком. Кровь из раны вытекла не фонтаном, а вялой, густой струёй — сердце мертвеца билось слишком медленно, чтобы создавать давление.

Алиса выдернула болт. Вытерла о штанину трупа. Вернула в петлю.

Всё заняло меньше четырёх секунд.

Но «Симфония» уже не была прежней. Кассирша, судя по вибрации в зубах, вышла из-за кассы и двигалась в сторону подсобки. За стеной, в складском помещении, просыпались ещё двое или трое. А снаружи, на парковке…

Снаружи творилось что-то странное.

Сквозь привычный, сводящий скулы гул сотен заражённых нейронов пробивался новый звук.

Он не был частью «Симфонии». Он был… другим.

Высокий. Прерывистый. Ритмичный.

Алиса замерла у служебного выхода, прижавшись спиной к холодной металлической двери. Она прислушалась — не ушами, а тем, что было глубже, тем странным органом чувств, который появился у неё после Вспышки.

Звук пульсировал. Он то усиливался, то затихал, следуя какому-то естественному ритму, похожему на…

Дыхание. Нет. Не дыхание.

Плач.

Где-то на парковке, среди ржавых остовов машин и осколков витринного стекла, плакал ребёнок.

И самое странное, самое невозможное, самое пугающее заключалось в том, что в тот момент, когда Алиса слышала этот плач, «Симфония» замолкала.

Не затихала. Не приглушалась. Именно замолкала.

Впервые за пять лет в голове Алисы Ветровой наступала тишина.

4

Она стояла у служебного выхода и смотрела сквозь мутное, забрызганное грязью стекло на парковку перед «Пятёрочкой».

Дождь моросил третий день подряд. Мелкий, противный, осенний — хотя по календарю был конец июля. После Вспышки климат сошёл с ума так же, как и всё остальное. Зимы стали теплее, а лето превратилось в затяжную слякоть с редкими проблесками солнца.

Парковка была кладбищем машин. «Лады», «Киа», «Рено», пара стареньких «Фордов» — все с выбитыми стёклами, спущенными шинами, покрытые ржавчиной и птичьим помётом. Между ними, как надгробные плиты, стояли тележки для продуктов, перевернутые и никому не нужные.

Плач доносился оттуда.

Из тёмно-синего «Фольксвагена Пассат» с открытой задней дверцей, стоявшего в дальнем углу парковки, прямо под покосившимся рекламным щитом сотовой связи.

Алиса смотрела на машину и не двигалась.

Её мозг, привыкший за пять лет одиночества к мгновенному анализу угроз, работал на пределе.

Вариант первый: ловушка. Кто-то включает запись детского плача на портативной колонке, чтобы выманить сердобольных идиотов. Алиса сама использовала этот трюк дважды, когда нужно было выкурить мародёров из укреплённого здания. Эффективно и мерзко.

Вариант второй: кукла. Ребёнок-заражённый. Дети обращаются быстрее взрослых — их метаболизм выше, вирус размножается в разы стремительнее. Дети-заражённые не спят. Они всегда активны, всегда голодны и издают звуки, очень похожие на плач живого младенца. Эволюционная ловушка вируса — привлечь жертву материнским инстинктом.

Вариант третий: настоящий живой ребёнок.

Алиса отмёл этот вариант первым. Дети не выживают одни. Это аксиома. Ребёнок без взрослого в мире мёртвых живёт ровно столько, сколько требуется ближайшей стае, чтобы учуять запах его немытого тела.

Она уже собиралась развернуться и уйти через чёрный ход, когда плач изменился.

Он стал тише. Прерывистее. В нём появились те самые, до боли знакомые интонации, которые не подделать никакой записью и не воспроизвести никакому заражённому.

Усталость. Отчаяние. И надежда на то, что кто-то всё-таки придёт.

Алиса закрыла глаза. Она не хотела этого слышать.

Пять лет она строила себя заново. Кирпичик за кирпичиком, труп за трупом. Она стала «Зимой» — женщиной, которую боялись даже отмороженные бандиты с большой земли. Она не спасала, не помогала, не жалела. Жалость убивает быстрее, чем укус заражённого. Жалость заставляет оглядываться, замедляться, принимать глупые решения.

У неё было правило. Единственное правило, которое она не нарушала ни разу с тех пор, как очнулась в подвале морга среди мешков с трупами.

«Никого не спасать».

— Никого не спасать, — произнесла она вслух, проверяя, как звучит голос в пустом коридоре.

Голос звучал хрипло и неубедительно.

Плач продолжался.

И «Симфония» продолжала молчать.

5

Алиса вышла на парковку через служебный вход.

Дождь ударил в лицо холодными иглами. Она подняла воротник куртки — старой, армейской, с выцветшим камуфляжем «цифра», — но капюшон накидывать не стала. Капюшон ограничивает боковой обзор, а на открытом пространстве это смертный приговор.

Она двигалась быстро, но не бегом. Пригнувшись, используя ржавые остовы машин как укрытия. В правой руке — арбалетный болт, зажатый как кинжал. На поясе, в быстром доступе, мачете — на случай, если придётся прорубаться сквозь толпу.

Парковка была не пуста.

Она слышала их. Трое, нет, четверо — за ржавым микроавтобусом «Газель». Спят стоя, привалившись друг к другу, как пьяницы у ларька. Их гул был низким, басовитым, почти убаюкивающим. Ещё двое — внутри здания «Пятёрочки», бродят между стеллажами, не в силах найти выход. И один — прямо перед ней, метрах в пятнадцати.

Молодая женщина. Бывшая молодая женщина. В летнем сарафане, теперь превратившемся в лохмотья, сквозь которые просвечивает серая, пергаментная кожа. Она стояла на коленях лицом к стене и методично, ритмично билась лбом о кирпичную кладку. Каждый удар сопровождался влажным хрустом и коротким всплеском «Симфонии».

Алиса обошла её по широкой дуге, стараясь не смотреть. В первые годы она смотрела. Изучала, пыталась понять, что движет мёртвыми. Теперь она знала — ничто. Просто затухающие нервные импульсы, как у курицы с отрубленной головой, которая всё ещё бежит по двору.

«Фольксваген» был всё ближе.

Плач стал громче. И «Симфония» отступала всё дальше, словно кто-то поворачивал ручку громкости гигантского реостата в сторону нуля. Алиса почти забыла, каково это — слышать только один звук. Только один источник.

Это было… приятно. Пугающе приятно.

Она обогнула перевёрнутую тележку, перешагнула через лужу, в которой плавали осколки пивной бутылки, и заглянула в открытую заднюю дверцу «Пассата».

6

Ребёнок был настоящий.

Мальчик. Лет пяти, может, чуть меньше. Худой, как велосипедная спица, с грязными светлыми волосами, слипшимися в колтуны. Одет в то, что когда-то было синей футболкой с Человеком-Пауком и красные шорты, теперь бурые от грязи и засохшей крови.

Он сидел на заднем сиденье, поджав колени к подбородку, и смотрел на Алису огромными, невероятно голубыми глазами.

Глазами живого человека.

Он перестал плакать в ту же секунду, как увидел её. Просто замер, открыв рот, из которого вырвался последний, судорожный всхлип.

Алиса смотрела на него сверху вниз, сжимая болт в правой руке.

Она не знала, что делать.

Пять лет. Пять лет она знала, что делать в любой ситуации. Увидел заражённого — убей или обойди. Увидел человека — уйди или убей, если он представляет угрозу. Нашёл еду — съешь или спрячь. Нашёл воду — пей.

Но ребёнок. Живой. Один. В машине посреди парковки, кишащей мертвецами.