Анна Козырева – Безмолвие тишины (страница 1)

Анна Козырева

Безмолвие тишины

Серия «Современная проза» основана в 2024 году

© Козырева А. А., 2025

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2025

Яблочный Спас

В субботу к вечеру приехала тёща.

Лёшка Зырянов возился в саду, когда внезапно увидел её. Грузная и потная – по-собачьи чутко уловил грубый чужой запах издалека, – она подбористо вышагивала по пыльной, в сухих колдобинах деревенской улице.

Навстречу ей он не вышел, но и работа уже не спорилась. Работа – всегдашняя, радостная в своей обычности и нужности – застопорилась, и ныло-поскуливало беспомощно и тоскливо в груди. Лёшка продолжал бестолково слоняться по буйно цветущему саду, а когда жена громко и требовательно позвала ужинать, – давняя жестокая тревога придавила окончательно.

Дурные предчувствия не обманули – скандал разразился скоро, как по расписанию. Татьяна с матерью кричали в два голоса, перебивали друг дружку, визгливо суетились вокруг него, а он – истукан истуканом – молча сидел на стуле.

Неприятно удивляла Татьяна. Такой вот, обабившейся в одночасье, чужой и склочной, он её никогда не видел. И теперь, невольно наблюдая отяжелевшее в злобе, распухшее красными хмельными пятнами, обрамлённое светлыми вздыбившимися кудряшками лицо, пытался всё же уловить иные черты – прежние, дорогие и знакомые, а уловив, вытянуть их на свет Божий. Вдруг одумается, вернёт былое обличье, спохватится, ужаснётся себе и улыбнётся – мило, кротко, а он будет вновь и вновь, как всегда, в радостном недоумении любоваться ею.

Только продолжало, поскуливая, саднить сердце, робко сопротивляющееся хаю и вою, разбухающему кислотой перебродившей браги.

Возбуждённый непривычным шумом Никитка ошарашенно лупился на взрослых, а тёща – благо что крепка и двужильна – схватила внука и, как куль, вскинув его стягом, с удвоенной силой завопила:

– О сыне! О сыне, ирод, подумай! Яму ли чё, как табе, в энтой дыре сгинуть? Энто ты, дурак малохольный, тута подыхать собралси и подыхай – рыдать не станем! А яму – не дам! – она зло пучила маленькие кроличьи глазки. А Никитка очумело таращился с высоты на отца: вот-вот расплачется, – и безвольно вздрагивал тоненькими, как прутики, ножками. – И дочерь я табе тута сгубить не дам!

Зырянов подхватился со стула, надеясь перехватить сынишку и отнести его на постель, но Татьяна тигрицей рванула наперерез, вцепилась в Никитку и пихнула за спину. И они вдвоём с матерью, как стеной, укрыли мальчика собой.

– Не смей яво трогать! Не смей трогать его! – визгливая разноголосица придавила до немоты, и Лёшка выскочил за дверь.

На крыльце придержал бег, в мгновенье ока вобрав в себя мир, распростёршийся вокруг. Тишина и покой…

Это был тот дивный час в природе, когда только-только потухли лучистые сумерки, и вечер соприкоснулся с ночью, и не зажёг ещё небесный фонарщик свой желтушный фонарь, и не успела дотянуться до выключателя самая первая рука.

Лёгкий ветерок остудил полыхающее лицо. Зырянов спрыгнул с крыльца. Заспешил в надёжное укрытие – сад.

Здесь стояла старая железная кровать с проржавевшей панцирной сеткой. Когда купили мальцу кушетку, то эту, мамину ещё, кровать выбросить совсем было жалко, и он перетащил её сюда: всё Никитке забава.

Бросил на сетку ветхую телогрейку. Сел. Кровать старчески проскрипела. Вытащил из кармана пачку сигарет, но, так и не закурив, задумчиво замер.

– Кукуешь сидишь?

Зырянов вздрогнул. Из-за ивового плетня, густо ощетинившегося новыми побегами, на него зорко смотрел старик.

– А-а, это ты, Митрич, – вышел окончательно из долгого оцепенения.

– Тёщенька никак припожаловала?

– Она…

Старик исчез, но вскоре хрипло пискнула калитка, и он нарисовался в саду. Присел рядом – и вновь протяжно и скрипуче продребезжали ржавые пружинки.

– Сигареткой не угостишь?

Лёшка протянул примятую пачку. Митрич повертел её. Подслеповато сощурясь, попытался высмотреть название:

– И не поймёшь, чё и писано. Всё не по-нашенски. Каких токо нету, – прикурил. Втянул в себя пробную осторожную затяжку. Подержал во рту. Выпустил носом сизый дым. – Вроде как ничё. Кисловата токо чуть, – столь же осторожно втянул вторую затяжку. Вновь подержал во рту. Вновь – дым носом. – Но не забориста и не крепка вовсе. По мне, лушше нашей «Примы» и нету.

Сосед промолчал. Утих понимающе и старик, но долгой паузы не выдержал:

– Я за ей от шляху бёг. Думал догнать. Да и де догонишь? Она ж, быдто паровоз, прёт. Токо: пых-пых, пых-пых… Прёт да пыхтит! Нихто ить и не остановит. Откудова и силищи стоко у энтих баб берётся? – помолчал. – Да и хлотки у их, быват, таки лужёны!.. – вздохнул. – Смекнул, бегит Лёхина погибель. Чё снова-занова?

Лёшка в ответ лишь махнул рукой. Ему не то что говорить – думать не хотелось. Однако старику молча не сиделось:

– Сад твой, парень, цветёт на диво! Белый кипень! И дух-то, дух-то какой! Энтому саду и цаны нет. Молодец ты, Лёшка!

– Я-то тут при чём? Не мой он. Дед садил, выхаживал. А мама сколько души, сколько сил вложила!

– Так-то оно, конечно, так, – Митрич глубоко вздохнул. – А наш совсем не тот стал, что раньше был. Мне одному тяжело: силов уж сабя носить не хватат. Мои нонче редко ездют. Ничё има не надо стало. Усё, мол, без напрягу у магазине купить можно.

Тихо. Лишь лёгкий шелест листвы, потревоженной порывистым ветерком, нарушил затаившееся безмолвие. Выплыла толстушка луна и запуталась в ячеистых тенётах – широких яблоневых кронах.

Слабые неустойчивые тени, вздрагивая меж деревьев, цеплялись за изножье кривых стволов, колыхались на земле, поминутно изменяя и без того зыбкий рисунок затаившейся округи.

– Иной раз как будто рядом их вижу, – Лёшка негромко оборвал затянувшуюся паузу.

– Кого? – старик непонимающе вскинулся седенькой головой.

– Ну их же… Деда, маму. Так, кажется, и плывут тенями меж деревьев, наблюдают, стерегут сад.

Исподтишка, с осторожно-опасливым любопытством Митрич осмотрел освещённый лунным светом сад. Прошептал предупредительно:

– Ты токо бабкам нашим про то не скажи – засмеют. Блажным ишшо посчитают.

– А эти… – похоже было, что Зырянов не расслышал чужого предостережения, и, кивнув в сторону дома, продолжил: – ничего понять не хотят. И шумят, и галдят… И чего? А в толк взять не могут, что против своей воли человеку жить – смерть.

– Супротив воли никак, – согласился дед. Шумно выдохнул и добавил: – Это уж точно – никак.

– Вот скажи ты мне, дядь Мить, и чё мне там делать? На барахолку идти торговать? Я не умею! «Ты, – вопят, – сына не жалеешь…» Это я-то Никитку не жалею?! Чушь какая-то.

– Нашёл же кого слушать: баб! Оне табе напоют с три короба.

– «Ты, – кричат, – не любишь его!» Это я-то не люблю?! – в недоумении умолк. Спросил через паузу: – Да и как, дядь Мить, без такой-то красоты прожить? Разве можно?

– Почем же нельзя? Можно, – старик заметно ужался. – И живут. Обнаковенно живут. И не тужат, поди.

– Правильно, живут. И пускай себе живут! Я разве против!

– Простец ты, Лёха. Трудно табе, паря, прожить будет, – только и смог подытожить старик.

Зырянов не отреагировал на тот скорый итог, он вновь обморочно умолк. Утих, сжался окончательно и Митрич. Какое-то время он выжидательно ещё посидел. Затем помялся-помялся в тишине, да так молча и удалился восвояси, а Лёшка растянулся на скрипучей кровати. Уставился в близкое звёздное небо.

И устремились в те выси блуждающие мысли. Путались в цветущих кронах. Рассыпались в ночном вязком воздухе. И тут же спешили вновь собраться кучно. Тянули, как в омут, в день нынешний, а он тому скорому возвращению мгновенно сопротивлялся; и мысли вновь спасительно срывались всё в новые и новые походы по закоулкам памяти, как будто кружа по тёмным углам сада.

Вспомнил вдруг, как впервые увидел Татьяну. Нет, он знал Таньку с малолетства. Все школьные годы проучились вместе, да и жили всегда рядом. Дома стояли на одной улице, перемигиваясь окошками через дорогу, а вот всё равно именно тогда Лёшка увидел её впервые. Увидел по-особенному.

Ранней была в том году весна. Ранней и напористой. Разом окунулись в зелёный сочный дым сады, и разливали по утрам своё густое молозиво над оживающей степью дальние туманы.

Татьяна появилась перед ним внезапно, словно выпорхнула из тонкого невинного сна.

Раным-ранёшенько, когда мир только-только готовился к полному пробуждению, Лёшка бежал по дороге из соседней деревни, где с вечера застрял у тётки.

От реки, где слоистый белый мрак плотно укрыл рыхлым пологом низкий берег, внезапно донеслись до слуха живые звуки. Кто-то на длинной высокой ноте выводил нечто напевное тонким, пронзительным голосом. Слов песни было не разобрать: они вязли в тумане, что, впрочем, было и неважно, – важным было уже одно то, что и в голосе, и в мелодии услыхалось вдруг нечто нереальное, неземное и волнительное.

Скоро мальчик увидел, что кто-то в алом приближается к нему. Как будто первый заревой лучик пробивается сквозь плотные облака, заслонившие собой дальний горизонт.

Непривычно и учащённо застучало маленькое сердце, и новое, неведомое ещё, трепетно-сладкое чувство нарождалось в груди. Даже когда в алом свечении он узнал Татьяну, – измениться в его смущённой душе уже ничто не могло.

Лёшка замер, не понимая и не осознавая до конца своих чувств и ожиданий. Стоял тихо, и так же тихо прошла мимо него Танька, Танюша, Татьяна… Незнакомая и нереальная.