Анна Ковалева – Две судьбы. Счастье на осколках надежды (страница 7)

— Марк, — мама подозрительно на меня посмотрела. — А ты что-то знал обо всем этом? Тот генерал сказал, что семью должны предупредить, но что-то я не видела оповещений, да и звонков из комиссариата не слышала.

— Мне Федотов только сегодня позвонил и на встречу позвал. — поморщился я. — Рассказал, что и как. Я охренел и сразу сорвался к тебе, чтобы всё рассказать. Но не успел.

— Я приехала раньше. — Настя протяжно вздохнула, а потом внезапно опустилась перед моей матерью на колени, уткнулась лбом в ее ладони и разразилась извинениями.

— Простите, Елизавета Михайловна, — произносила сквозь рвущиеся из груди отчаянные всхлипы, — простите меня за то, что ворвалась в вашу жизнь и причинила боль. Но я просто не смогла бы жить с таким грузом. Не могу жить, есть и спать спокойно, зная, что где-то есть Вовина могила, пусть и неофициальная. Я ведь так долго его искала, так долго ждала…

— Ой ты ж, Господи, а ну-ка, быстро поднимайся. — мама подняла и усадила Настю на диванчике рядом с собой. — Что ж ты такое делаешь, девочка. Не смей извиняться. Наоборот, это я должна тебе спасибо сказать за то, что благодаря тебе правда открылась. Мне эти два года жизни не было, тоска и мука грызли. И дальше бы так было, не узнай я всё. Чувствовала, что не мой сыночек в могиле лежит, душа не на месте была. Во сне он ко мне уже третий год приходит. Уставший такой, потерянный, заблудившийся. В помятой и порванной форме. Всё ищет путь домой, да никак найти не может.

Тут уже они обе зарыдали в два ручья. Просто обнялись и заплакали горькими слезами. Будто плотину на ГЭС прорвало.

А я стоял, как полный болван и не знал, что делать. Это ведь не банальная женская истерика из-за ссоры или потерянного колечка.

Это древнее как мир горе, выходящее наружу слезами. И никакие слова утешения тут не помогут.

Женские слёзы рвали душу в лохмотья, но я не мог вернуть матери Витьку, а вдове мужа, а только это могло бы их утешить и исцелить.

От собственной беспомощности воротило, а руки бессильно сжимались в кулаки. Вот и стоял, не зная, что делать и куда себя девать.

— Марик, оставь нас. — мама всхлипнула и махнула рукой. — Нам просто нужно выплакаться, выпустить свою боль. Это чисто наше, женское. Иди займись пока своими делами.

Возражать я не стал, подумал, что слезы и правда наилучший выход в этой ситуации.

Но и уехать не мог. Мало ли, вдруг маме плохо станет и придется вызывать врача. Поэтому снова устроился на крыльце и стал ждать, пока утихнет буря.

****

К тому моменту, как я снова заглянул на кухню, всё уже закончилось.

Мама и Настя спокойно пили чай за столом, и единственным свидетельством разыгравшейся драмы был легкий запах капель пустырника.

— Заходи, сынок, мы уже отвели душу. — мама поманила меня рукой, а я осторожно поинтересовался.

— Ты как? Сердце не болит? Может, давление померить?

— Не суетись, мне лучше, чем в последние два года, между прочим. Так что садись, сынок, в ногах правды нет.

— Елизавета Михайловна, — подала голос Настя. — Так мне можно будет завтра на могилу сходить с вами? Я специально на несколько дней приехала. Думала, сегодня с вами поговорить, а завтра на кладбище поехать. Как раз Радоница же. А в среду после обеда уехать обратно в Питер.

— Конечно, Настя. Какие могут быть разговоры? Кстати, а остановилась ты где?

— В Чайке. Это хостел недалеко от вокзала.

— Ну это не дело, — мама всплеснула руками. — Зачем тебе мыкаться по хостелам? Мало ли кто там по ночам шляется. Городок у нас тихий, конечно, но и уроды встречаются. А ты девушка молодая, красивая. Так что нет, никаких хостелов, останешься у нас.

— Но это же неудобно…

— Неудобно незваным гостем на свадьбу приходить. А я тебя приглашаю от души, места в доме много. Марк поможет тебе забрать вещи и привезет обратно. А послезавтра и на вокзал отвезет.

— Ну я не знаю даже, — Настя выглядела растерянной, а я… Мне отчаянно не хотелось, чтобы она уходила от нас.

«Чайка», конечно, место приличное, но и туда иногда забредали ублюдки. Не стоило одинокой девушке, тем более в душевном раздрае, останавливаться там.

У нас ей всяко лучше будет. И теплее, и уютнее, и безопаснее. Да и еда домашняя вместе с не самой плохой компанией обеспечена.

Да и кому я вру, черт побери. Мне просто хочется видеть ее рядом. Зацепила меня Настя, сама того не ведая и не желая…

И хоть я понимал, что между нами ничего не может быть, хотел, чтобы она хоть недолго, но побыла рядом.

Поэтому и уцепился за мамино предложение.

— Не стесняйся, Насть. У нас тебе и правда будет лучше. Места много, и мотаться тебе через весь город не придется.

— Хорошо, — наконец, согласилась она. — Поехали. Только я сначала отлучусь в уборную.

— Эх, хорошая всё же девочка. Добрая, правильная, — мама покачала головой, глядя вслед ушедшей Насте, а потом пристально на меня посмотрела. — Правда же?

— Ну, — почесал затылок, — думаю, да. Иначе не искала бы мужа так отчаянно.

— А всё же судьба какая… Надо же было такому случиться, — мама взяла в руки фотографию Владимира и сокрушенно покачала головой, — если бы я его встретила на улице, сама бы с тобой спутала. Как же так, а?

— Слушай, а может, вы с батей меня усыновили, а? — попытался пошутить, а мама замахнулась на меня полотенцем.

— Ты поговори у меня еще! Ишь удумал чего. Тебя, засранца, я пятнадцать часов рожала. Сама! И беременность была одноплодная, так что никакого потерянного брата-близнеца быть не может в принципе. И отец твой гульнуть тоже не мог. Я ему больше чем себе доверяла.

— Значит, роковое совпадение…

— Иначе и не скажешь, роковое… Или странный план судьбы…

— О чем ты? — нахмурился я, а мама одарила меня многозначительным взглядом.

— Да так, просто мысли вслух. О, вот и Настенька возвращается. Поезжайте, а я пока гостевую комнату приготовлю…

Глава 8

Марк.

Настя выходит спустя пять минут и нерешительно подходит к моей машине. Мнется, теребит воротник платья, видно, что сильно нервничает.

Я открываю перед ней дверцу машины и шучу, чтобы хоть немного расслабить и успокоить.

— Садись, Настя. Я не кусаюсь.

Выходит откровенно плохо и неловко, но Настя всё же улыбается краешком губ и проскальзывает в салон машины.

Первые минуты едем в молчании. Я молчу сознательно, даю ей привыкнуть к моему присутствию и немного успокоиться.

Чутье подсказывает, что это верная стратегия. И в очередной раз я убеждаюсь, что свою интуицию надо слушать обязательно.

— Прости, Марк. — Настя произносит тихо, бросая на меня осторожный взгляд. — Не хочу вам с мамой доставлять лишние неудобства. Может, я всё-таки останусь в хостеле?

— Да какие неудобства, Насть? В доме места полно. После смерти Витьки даже слишком много места, я бы сказал. Так что никаких гостиниц. Оставайся у нас, пообщайся с мамой. А завтра и на кладбище все вместе сходим. Думаю, вам с матушкой найдется о чем поговорить.

— Общее горе сближает? — печальный взгляд и моя такая же усмешка.

— Да. Знаешь, мама и не жила ведь все эти два года. Как чувствовала что-то. Утверждала с самого начала, что мы не Витю похоронили. А я ей не верил, думал это такая стадия отрицания горя.

— О, у меня было то же самое. До последнего надеялась, что Вовка жив. Хотя и личные вещи его получила, и письма, и свидетельство. Пока генерал не рассказал правду, надежда была жива.

— Как тебе это удалось? Достучаться до самых верхов? — мне и правда было интересно.

Такая хрупкая женщина столько испытала, столько вынесла, чтобы добиться правды, чтобы найти мужа. Живого или мертвого…

Это заслуживало не только уважения, но и преклонения.

Владимиру очень повезло с женой. Жаль, что его жизнь, как и жизнь и моего брата, оборвалась так рано.

— Да просто повезло очень, — Настя вздохнула. — Я же специалист-реабилитолог, массажист. Помогаю детям и взрослым восстанавливаться после травм. Однажды на прием ко мне попала дочь жены нашего мэра. Я поставила девочку на ноги, и ее мама сказала, что будет рада отблагодарить, чем сможет. Вот к ней я и обратилась насчет Вовы. Она попросила мужа, тот подергал за свои связи, и всё закрутилось.

— Да уж, — я присвистнул.

— Вот я и говорю, что мне повезло. И Елизавету Михайловну очень понимаю. Материнское сердце — оно такое, всё чувствует.

— Остается надеяться, что теперь матери полегчает. Раз сердце узнало правду, то должно ведь успокоиться. А то я за нее очень переживаю. Сильно она сдала за эти два года.