Анна Ковалева – Две судьбы. Счастье на осколках надежды (страница 10)

— Мам…

— Эх, — мама задумалась на пару минут, а потом как-то чересчур пытливо на меня взглянула. — А может, всё было не просто так?

— М?

— Может, судьба забрала у меня сына, а взамен дала дочь с внуком в придачу?

Я опешил от такого вопроса поначалу. А как допер, что имеет в виду мама, сразу напрягся.

Она же видела этот поцелуй утром. И наверняка сделала какие-то свои выводы.

— Мама, — я прокашлялся. — Если ты об утреннем инциденте, то ты сама же прекрасно понимаешь, что произошло. Настя думала, что я ее Володя, вот и кинулась на шею. Ну а я растерялся и позволил себе лишнего. Ничего подобного не повторится. Так что давай не будем развивать эту тему, лады?

— Ладно, ладно, — мама забрала у меня телефон, немного помолчала и вдруг спросила. — Марик, я не хотела спрашивать у Насти, ей и без того плохо было. Но ты наверняка уже знаешь, раз с Андреем говорил. Если мы похоронили мужа Настеньки, то Витюша-то наш где?

Это был самый тяжелый вопрос. Который я предвидел, но так и не сумел отрепетировать щадящий ответ на него.

Снова почувствовал себя до отвращения беспомощным мальчишкой, когда смотрел в глаза матери и не знал, как получше ей сообщить.

Но мама и сама поняла. Женщиной она была умной, всю жизнь была женой офицера, так что понимала, что с бойцами происходит на полях сражений.

— Тела не будет, да? — спросила тихо.

— Не будет, мама. Нечего было отправлять.

— Ох, Боже мой… — мама отчаянно всхлипнула и прикрыла глаза, а я поспешил прижать ее к себе.

Хотелось забрать ее боль себе и уменьшить страдания.

— Мам, Петрович сказал, что на месте гибели Витьки скоро мемориал поставят. Хочешь, поедем туда потом, возложим цветы? Тебе будет легче?

— Да, Марик, хочу… — ответила слабо и снова разрыдалась.

Минут десять она плакала у меня на плече, пока слезы наконец не иссякли. И еще минут двадцать я отпаивал успокаивающим чаем.

А потом помог подняться в комнату.

— Ложись спать, мам, — поцеловал в лоб. — Завтра у нас всех тяжелый день.

Елизавета Михайловна

Глава 11

Настя

Я о многом успела подумать пока добиралась до Новотроицка.

Думала о том, как начну разговор, как всё объясню матери погибшего парня, в могиле которого похоронен Вовка.

Понимала же, что нужно деликатно всё объяснить, а не вываливать шокирующую новость прямо с порога.

Ведь это уже не только мое горе и моя боль, а боль и горе другой семьи. И с этим нужно было считаться.

Поэтому и не спала все те сутки, что пробыла в пути. Просто не могла уснуть, проматывала в голове то, что хочу сказать убитой горем матери.

Представляла самые разные сценарии: и что меня выслушают и поймут, и что не поверят, и выгонят с проклятиями, или поверят, но проклянут за то, что явилась со своей правдой и разбередила раны.

Но того, что произошло, даже во сне не могла себе представить.

Елизавета Михайловна, мама погибшего Виктора Ларионова, оказалась чудесной женщиной.

Она впустила меня в дом, предложила чай с булочками и вареньем, внимательно выслушала.

И бури в конце не разразилось. Наоборот, Елизавета выдохнула с облегчением после того, как узнала, что в могиле ее сына похоронен другой человек.

— А я знала, я чувствовала, — прошептала она, сжав мою руку. — Чувствовала, что это не мой мальчик. А мне никто не верил, даже Марик.

Как мать я ее прекрасно понимала, отчетливо чувствовала боль, смешанную с облегчением. И поняла, что слова утешения бессмысленны.

Поэтому в комнате повисли тяжелые минуты молчания.

А потом произошло невероятное… Настолько невероятное, что меня едва не хватил удар.

Дверь открылась, и на кухню вошел Володя. Живой, целый и невредимый.

Вернее, сначала я подумала, что это мой Вовка.

Сознание помутилось, и я бросилась к нему на шею, стала обнимать, целовать, пытаясь стереть поцелуями боль ложной утраты и горечь разлуки.

А потом я упала в обморок. Измученный стрессом и недосыпом организм не выдержал.

Пробуждение было тяжелым. И физически, и морально. Сначала я подумала, что в горячке мне привиделся Вовка…

Но всё оказалось куда сложнее. Мужчиной, так страшно похожим на погибшего мужа, оказался старший сын Елизаветы Михайловны. Тот самый Марк.

Мне потребовалось не меньше часа, чтобы поверить в это. И сотни фотографий, которые мне показала мама Виктора и Марка.

Я их перебирала в полнейшем потрясении. А уж что было со мной, когда я детские фото Марка увидела. Это же мой Сашка точь-в-точь.

Как такое вообще возможно? Чтобы два посторонних человека были так похожи друг на друга?

Это никак не желало укладываться в голове.

Елизавета Михайловна тоже испытала лютый шок, когда увидела снимки Владимира и Саши.

В итоге мы вместе пытались осмыслить произошедшее и прийти в себя.

Когда я нашла в себе силы выйти на кухню и снова увидела Марка, то стало уже полегче.

Я увидела достаточно различий, чтобы убедиться, что передо мной сидит не родной муж, а другой человек.

У Марка волосы были темнее, была горбинка на носу и не было родинки над губой, которая была у Вовки.

Ну и голос, запах — всё было другим.

А еще глаза, у мужа они были однотонно карими, как кофейные зерна, а у Марка в глазах были заметны золотистые искорки.

Что давало особенный эффект.

Ларионов, увидев фотографию моего мужа, был шокирован не меньше нас с Елизаветой Михайловной.

Даже от мата не сдержался и еще долго обалдевшим взглядом рассматривал снимок Вовки.

А мне… мне было невероятно стыдно перед ним. За то, что поддалась наваждению и накинулась на него с поцелуями.

Память ведь мне не отшибло, я прекрасно помнила, как целовала мужчину и то, как он мне отвечал.

Почему Марк ответил на поцелуи, я не знаю. Может, это инстинкт какой-то у мужчин.

Но я запомнила твердость его губ и привкус смородины и ментола, оставшийся на языке.

От стыда у меня заполыхало лицо и захотелось провалиться под землю. Но поскольку провалиться не получилось, я просто разрыдалась.

А Марк, вместо того чтобы упрекнуть и пристыдить меня, осторожно обнял и позволил выплакаться у него на плече.

Я, если честно, совсем забыла, что такое твердое мужское плечо рядом. Привыкла справляться со всем одна.

А тут эмоциями так накрыло, что позволила себе размякнуть в объятиях Ларионова.