Анна Кондакова – Государственный Алхимик (страница 92)

— Вы знаете, кто это? Знаете? — цедя слова, спросила княгиня.

— Знаю, — ответил я, не отводя взгляда.

Мой ответ её очень даже удовлетворил. Напряжение в комнате сразу сбавило градус.

А потом госпожа Лаврова… улыбнулась.

Но лучше бы она злилась, угрожала или психовала, потому что её улыбка была такой жуткой, до мороза по коже. Не хотел бы я быть её врагом.

— Что ж, господин Ломоносов, — сказала она почти спокойно и даже любезно, — вы не против прогуляться наедине?

Я тоже улыбнулся. Наверняка, не так зловеще, как она, но тоже многообещающе.

— С большим удовольствием.

Мы проговорили около часа.

Прогуливаться было негде, особенно после того, что здесь произошло, так что я не придумал ничего лучше, как повести княгиню по единственной дороге, которая вела в сторону полей.

За нами, чуть отстав, последовала охрана вместе с телохранителем, а также пара секретарей. Плюс две тяжёлых летательных машины с полным комплектом вооружений. Они прожекторами освещали нам путь.

И несмотря на всю эту помпезность и кучу народа вокруг, наш разговор происходил наедине.

Княгиня шла на высоких каблуках, а местность не способствовала таким прогулкам, поэтому женщина придерживала меня за локоть и не обращала внимания на неудобства.

Она внимательно слушала каждое моё слово.

Не перебивала. Но порой от напряжения её пальцы сжимали мой локоть намного сильнее, чем это позволительно.

Княгиня понимала, что просто так подобные события не происходят, и что если Борис Ломоносов решился на такое, то была причина. Очень веская причина.

Отрицать это и уж тем более врать настолько влиятельному союзнику было чревато. Когда Ольга придёт в себя, то расскажет матери всё, что знает о Кладези, а знает она немало.

Во-первых, о том, что это именно формула и что я её уже прочитал. Во-вторых, о том, что я создал золотую пыль, а значит умею применять эту формулу.

Пока я воздержался от рассказа про Философский Камень и о том, что я его уже нашёл, однако княгиня спросила у меня прямо и требовательно:

— Борис что-то искал здесь?

— Искал, — ответил я. — Но ничего не нашёл.

Она остановилась и отпустила мой локоть.

Наверняка, хотела задать очевидный вопрос: что именно искал мой отец, кто всё-таки нашёл это вместо него и нашёл ли вообще.

Однако она лишь внимательно посмотрела на меня, хмыкнула и снова улыбнулась. На этот раз не угрожающе, а с удовлетворением.

А потом сказала:

— Прекрасно, господин Ломоносов.

Я понимал, что вопрос насчет Кладези она мне ещё задаст, но сейчас её интересовало другое: месть за своих детей.

Причем такая месть, которая воздаст виновному не просто по заслугам, а в миллион раз больше.

Простое убийство было бы слишком милосердным.

Я тоже так считал, поэтому спросил прямо:

— Мне известно, что у вас большие связи в военных кругах и при дворе, но прошу вас, госпожа Лаврова, скажите без утайки, есть ли у вас выход на самого императора?

Княгиня красноречиво посмотрела на меня, но заговорила совсем о другом:

— Признаюсь честно, вы мне нравитесь, Илья Борисович. Даже очень. А это большая редкость. Удивительно, что в таком возрасте вам удалось выжить в этом противостоянии. Вас ждет блестящее будущее, несмотря на то, что сейчас всё вокруг разрушено. Хотите поговорить о вашем будущем?

Она снова взяла меня за локоть, и мы отправились в обратный путь до усадьбы.

Кстати, на мой вопрос насчет императора княгиня так и не ответила.

— Будущее, безусловно, важно, госпожа Лаврова, — нахмурившись, ответил я, — но я не смогу его полноценно обсуждать, пока не разберусь с прошлым.

— Хороший ответ, Илья Борисович, и мы обязательно поговорим о вашем будущем, — кивнула она.

Затем помолчала недолго, о чём-то задумавшись, и опять переменила тему:

— Мой сын Лаврентий очень изменился. Я весьма удивлена. Столько усилий было с моей стороны, чтобы повлиять на него. Лучшие педагоги и гувернантки, лучшая академия, лучшее всё. Но стоило ему оказаться в деревне на краю света, как он превратился во взрослого человека. Что это? У вас есть предположение?

Я усмехнулся.

— Наверное, здесь просто слишком свежий воздух.

Моя шутка могла не понравиться княгине, но вместо раздражения она глубоко вдохнула прохладный пряный воздух полей, прикрыла глаза от удовольствия и прошептала:

— Действительно.

Затем открыла глаза и опять посмотрела на меня.

— Спасибо вам за спасение моих детей. Вы рисковали жизнью ради них, хотя могли этого не делать. Я буду вечно благодарна вам. И знаете, что, господин Ломоносов? — Княгиня опять улыбнулась. — У меня на императора есть не просто выход. У меня туда ковровая дорожка. Вы готовы отправиться по ней вместе со мной?

Я был готов отправиться с княгиней прямо сейчас, но всё же попросил у неё два дня.

Мне нужно было сделать кое-что важное. На серьёзные результаты я не надеялся, но всё же решил попробовать.

У меня никак не выходило из головы то, что я неосознанно применил формулу Философского Камня и создал золотую пыль.

Как такое возможно?

У всего ведь должно быть объяснение.

Эта загвоздка не давала мне покоя. В ней был какой-то смысл, и я решил его понять. Естественно, никому об этом не сказал.

Мне нужно было сосредоточиться и побыть одному, поэтому я в ту же ночь оседлал рысаря и покинул усадьбу, оставив своего гомункула возле ворот и попросив остальных меня не искать.

Княгиня вместе со всей своей эскадрильей помощников, секретарей, врачей, адвокатов и охранников осталась в усадьбе.

— Вы не против, если я немного помогу вам с уборкой, Илья Борисович? — спросила она меня перед тем, как я уехал.

— Буду признателен, госпожа Лаврова.

Она не стала больше отнимать у меня время. После того, что я сделал для её детей, она мне полностью доверяла.

Пришпорив рысаря, я отправился прямиком в то поле, где когда-то повстречал Ван Бо. Не знаю почему именно туда — я мог выбрать любое другое поле, их тут было предостаточно.

Но поехал я именно туда.

Буян, чувствуя мой настрой, лишь пыхтел паром из ноздрей и целенаправленно мчался в то самое место, куда мне было надо. Когда же мы прибыли, то я нисколько не удивился, что ядовитые пары из Хинских Рудников уничтожили ещё часть территорий.

Я спешился подальше от яда, но так, чтобы видеть его приближение.

— Погуляй, дружок, — обратился к рысарю.

Тот ткнулся носом мне в плечо и привычно заурчал, будто хотел поддержать и сказать, что верит в меня.

— Хму-ур-р-р-р-р, хмур-р-р-р-р.

Когда Буян отошёл, я глянул в ночное небо, усыпанное звездами, и перевёл дыхание. Пар вырвался изо рта — августовские ночи здесь были прохладные, туманные и влажные.

Несмотря на это, я снял с себя пиджак и бросил на траву, чтобы ничего не мешало, а потом приступил к самому главному — к тому, чему меня учили монахи из моего мира на самых первых уроках, когда я был совсем мелким пацаном и даже не до конца понимал, чем мне предстоит заниматься.