Анна Кондакова – Государственный Алхимик (страница 89)

Да, это была она. Точнее, он. То, что алхимики называют Философским Камнем. То, что неизменно ищут все. С его помощью можно создать панацею от всех болезней, сварить эликсир бессмертия и превратить металлы в золото.

Вечная молодость, вечная жизнь, вечное богатство.

Это наследие оставил мне величайший маг и Государственный Алхимик. И теперь я смотрел на эту формулу и понимал, что отныне владею тем же секретом, из-за которого алхимики уничтожили мой собственный мир.

Владею безраздельно.

Владею прямо сейчас.

Владею один. И мне одному принимать решение, что с этим сокровищем делать.

А ведь я видел эту формулу много раз, потому что часто смотрел на герб, который возвышался над входом в усадьбу. Кладезь открылась мне уже тогда, когда я взламывал ртутную Печать на воротах. Сразу по приезду.

Но тогда я не знал того, что знаю сейчас.

Во мне не было нужного ранга, о котором просил Михаил ещё мою няню сто сорок лет назад. Я ненавидел алхимию и развивал только свою магию. Я был один, хоть и с людьми вокруг. У меня не имелось ничего, чтобы разглядеть сокровище, которое всегда находилось над моей головой.

Одно оставалось неясным: как у меня получилось неосознанно использовать увиденную формулу, чтобы создать золотую защитную пыль?

Ничего не сказав, я опустил взгляд и прошёл внутрь парадного двора.

Прежде чем пользоваться наследием великого предка, мне предстояло воздать кое-кому по заслугам, и сделать это я собирался в самое ближайшее время, иначе будет поздно.

Потому что главный мой враг никуда не делся.

Глава 37

У меня было много задач, не самых приятных.

Очень много.

Дохрена, как говорят в народе.

Но первое, что я сделал, когда перевёл дух в первый же день после боя — это похоронил павших бойцов родового войска.

Все эти люди подчинялись приказам ублюдка, который осознанно пустил их в расход ради своих интересов. Если бы об этом узнали в высшем обществе (да хоть в каком обществе), то Борис Ломоносов сразу бы стал, как минимум, нерукопожатным, а как максимум, казнённым.

Но об этом никто не знал.

Тела и останки погибших бойцов пришлось собирать по всей территории усадьбы — их было больше двухсот. И каждого мы похоронили.

Один бы я с такой задачей не справился, так что мне помогали деревенские.

Они вместе со мной хоронили тех, кто собирался их арестовать и сдать властям, тех, кто привёл их в цепях, кто посадил десятилетнюю девочку в клетку, кто пытался сбить Стрекозу вместе с людьми.

Это было тяжело и физически, и морально, но никто не сказал ни одного плохого слова.

Вместе с бойцами я похоронил и Дарью.

Ни о каких «посылках», как было с телом Виктора, не могло идти и речи, потому что мне пришлось сказать Нонне всю правду.

И о её сестре, и о том, что она тайно жила рядом с нами в усадьбе, а порой выдавала себя за Нонну. И что именно Дарья отравила пирог, который предназначался мне, а потом почти убила Ван Бо.

Не сказал я ей только о том, что сам же её и казнил, но не добил.

— Илья, она же моя сестра, — прошептала Нонна в потрясении. — И мой отец тоже в этом участвовал.

У Нонны больше не нашлось слов. В прямом смысле, не нашлось.

Она не могла разговаривать, наверное, часа три или даже больше.

Стояла у мёртвого тела Дарьи, молчала и смотрела куда-то вдаль, на поля. Так же молча она наблюдала, как я кладу тело её сестры в яму и закидываю землёй, а потом, ничего так и не сказав, побрела в усадьбу.

Кладбище мы устроили подальше от дома, на холме за засеянными полями, у берёзовой рощи и ручья.

На это ушёл весь день, и когда дело было сделано, уже к закату, я привалился плечом к берёзе у последней могилы и устало прикрыл глаза.

Весь потный и грязный, я простоял так минут пятнадцать и, наверное, сейчас меньше всего напоминал княжеского сынка. Обычный работяга с лопатой — такой же, как все остальные, кто мне помогал.

— Это правильно, Илья, — услышал я голос кузнеца Микулы рядом. — Они нашли своё последнее пристанище.

Он подошёл ко мне, такой же уставший и грязный, со своей неизменной клюкой, и окинул взглядом большой холм, который мы превратили в погост.

Потом глянул в противоположную сторону — на далёкий овраг.

Там нашли своё пристанище колдуны, точнее, жёлтые склизкие кучи, которые от них остались. Мы свалили их в одну яму вместе с плащами и завалили землёй и камнями.

В этом мне помог уже гомункул — в рытье ям он оказался не хуже, чем в поедании колдунов, но несмотря на помощь, я всё равно вымотался.

Мне хотелось свалиться в траву и уснуть хотя бы на пять часов.

— Отдохнуть бы тебе, Илья, хоть денек, — вздохнул Микула.

— Разберусь с делами и отдохну, — кивнул я и протянул ему руку. — Спасибо, что помог. Без твоих ребят я бы не справился.

Он крепко пожал мне руку и заодно спросил:

— Как у тебя с алхимией? Вижу, что неплохо. Твой гомункул превосходит всё, что я когда-либо видел на своём опыте. А опыт у меня немаленький. Как ты создал такого гиганта? Это великое мастерство, доселе невиданное.

— Я просто создал сердце, как ты меня учил, Микула Андреич, — честно ответил я. — Всё остальное получилось само.

От разговоров про алхимию мне становилось не по себе.

Возможно, от того, что из-за неё моя собственная магия будто заблокировалась, и это меня беспокоило.

Отбросив паршивые мысли, я наконец отлип от берёзы и направился в сторону усадьбы, следом за группой людей, что мне помогали.

Микула зашагал рядом.

Он, как и раньше, был моей правой рукой. На него я снова взвалил основную работу по восстановлению деревни вместе с мельницей.

Про усадьбу пока речи не велось. Я решил с ней повременить, а вот деревню надо было срочно достроить, пока есть возможность.

Война войной, а быт никто не отменял: людям надо было где-то жить. К тому же, приближалась осень, а она в этих краях холодная.

И тут очень помог Эл.

Он хоть и потерял ногу, но рвался «поближе к народу», как никогда раньше. Чтобы передвигаться по деревне, он попросил у меня рысаря. Временно Буян стал для него ногами, а сам Лавров прямо из седла беспрестанно использовал свой артефакт левитации, помогал расчищать завалы и приводить в порядок деревенские дворы, а работы там хватало.

Деревня была настолько обезображена, что мне порой казалось, что вернуть ей прежний вид уже невозможно. Но если честно, то кроме деревни меня волновали сейчас другие проблемы. Намного более важные.

О них я и думал, пока мы с Микулой шли до усадьбы.

Уже на подходе я вдруг заметил далёкие огни на горизонте — десятки огней. Они армадой надвигались со стороны Гнилого моста, который уже давно не был гнилым.

— Это что? Армия?.. — Микула остановился и сразу же забеспокоился.

На его месте любой бы занервничал.

Буквально сутки назад отгремел бой, причём не один. И тут опять какая-то армия приближается.

Вглядевшись в огни, я нахмурился и пробормотал:

— Ну да, это армия, Микула Андреич. Армия спасения, которую нам обещал господин Лавров.

— Не совсем понимаю… — уставился на меня кузнец.

— Это его матушка.