Анна Князева – Личное дело Стерховой (страница 6)
Стерхова взяла ручку и записала в блокноте:
Версия «остался один», которая перекочевала в газету, в учетную карточку и в постановление об отказе, была не из этого заявления. В нем говорилось о людях, с которыми был Валентин.
Стерхова смотрела на буквы –
На полях заявления стояла резолюция:
Анна перевернула лист.
Дальше шел рапорт дежурного с отметками о времени, фамилией принявшего сообщение и резолюцией
Сообщение об обнаружении было еще короче.
Стерхова дышала глубоко. Следила за тем, чтобы пальцы не дрожали.
Конверт с фотографиями лег под руку неожиданно. Крафтовый, коричневый, формата А4. Двенадцать мгновений, которых она никогда не видела и не хотела видеть.
Анна не стала его открывать, положила под документы.
«Не сейчас. Не готова».
Она взялась за подшитые страницы объяснений, заполненные разными почерками. Читала медленно, вглядывалась не только в слова, но и в паузы, в умолчания, в осторожные формулировки.
«Ничего нового. Практически повтор заявления».
Стерхова задержала взгляд на фразе:
Пометила в блокноте:
Горечь подступила к горлу не как слеза, а как сухой, царапающий ком. Анна смотрела на свою девичью фамилию. Зайцева. Та девочка, чье имя навсегда вписали в обстоятельства смерти Валентина Белецкого.
Она закрыла глаза.
Перед внутренним взором возникла вода. Серая, холодная, с рябью от ветра. Катер, набирающий ход, быстро удалявшийся берег и Валькина фигура на пирсе – худая, в синей куртке.
Стерхова медленно выдохнула и заставила себя снова стать следователем. Тем, кто читает документы, сопоставляет факты, ищет несоответствия.
Его почерк был мужским, размашистым, с крупными буквами, которые то и дело вылезали на поля. Писал он небрежно, но не безграмотно, как человек, который привык заполнять бумаги, но не любил этого делать.
Стерхова отложила лист. Отметила: Ричи не видел Валю живым после ее отъезда. Он не написал «остался один», но и не назвал никого, кто остался. Не упомянул, когда вернулся на станцию сам.
Из объяснений остался только один лист с самым коротким текстом. Буквы не вылезали за строки, не украшались сердечками. Они были ровными. Аккуратными. Взрослыми.
Вот оно.
Остался один. Единственный источник с этой формулировкой. Фраза, которую Стерхова видела в учетной карточке. В газетной вырезке. В постановлении об отказе. Та же самая, слово в слово. Сухое утверждение, не допускавшее сомнений.
Она склонилась над документом.
«Что с подписью?»
Подпись Хомякова была, но без расшифровки. Только росчерк – быстрый, небрежный, будто человек спешил или не хотел оставлять на бумаге лишнего.
Сравнивать было не с чем, других документов с подписью Хомякова в папке не было.
Анна быстро перелистала страницы. Нашла протокол осмотра места обнаружения тела, который написал капитан Ткачев. Почерк показался похожим: та же привычка вытягивать нижние петли букв, та же взрослая аккуратность и заостренность.
В просмотренных документах формулировка «остался один» впервые появилась в объяснении Игоря Хомякова. Она выглядела чужеродной: слишком взрослой для Хомякова и слишком удобной для отказного материала.
Напрашивался еще один вывод: ни один документ из просмотренных не устанавливал, кто остался на лодочной станции после ее отъезда.
Не устанавливал и того, кто последним видел Валентина живым.
Глава 4
Не процессуальная цель
Стерхова собрала объяснения в стопку, закрепила скрепкой и положила их в папку. Откинувшись в кресле, ощутила, как в затылке пульсирует тупая, негромкая боль.
Дверь приоткрылась. В кабинет заглянул капитан Вавилов, высокий, сутулый человек, который, как и она, мотался по командировкам и давно забыл, что значит высыпаться. У рта залегли складки, под глазами – мешки, на лице – следы от тупого лезвия.
– Анна Сергеевна. – Голос Вавилова был негромким, чуть хрипловатым. – Савельев просил зайти.
Стерхова взглянула на часы.
До шести оставалось меньше четырех часов.
– Спасибо. Уже иду.
Вавилов кивнул и скрылся. Вскоре его шаги затихли в конце коридора.
Анна закрыла папку. Поднялась из-за стола, чувствуя, как затекли ноги. Подошла к сейфу, положила папку на среднюю полку и захлопнула дверцу. Ключ повернулся туго, с усилием задвинув засов.
Проверила, дернула ручку.
Дверца была заперта.
Ключ от сейфа сунула в карман пиджака. Потом взяла со стола блокнот и вышла из кабинета.
Коридор встретил ее обыденной суетой. В дальнем конце, у кулера, спорили двое оперативников. Где-то хлопнула дверь – гулко, с металлическим лязгом, какой бывает у тяжелых противопожарных конструкций. Потянуло запахом растворимого кофе, того, что наливали в автомате на втором этаже.
Все было слишком будничным и живым. Слишком обыкновенным. Как будто в ее сейфе не лежали материалы о гибели Вали.
На лестнице пахло краской, недавно обновили перила. Анна спускалась медленно, чувствуя, как в груди постепенно затягивается холодный, профессиональный узел.
Боль осталась в кабинете. К Савельеву она взяла лишь блокнот и ключ от сейфа.
Савельев сидел за столом без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами. Воротник расстегнут, галстук ослаблен, узел сполз вниз, открывая шею с глубокими возрастными морщинами.
Он, не поднимая головы, дочитывал последнюю страницу. Анна видела, как его глаза движутся по строкам. Поставив помету на полях, Юрий Алексеевич посмотрел на нее.
– Ну?