Анна Князева – Личное дело Стерховой (страница 5)
Ждать пришлось недолго. Через полчаса ей сказали, что материал проверки нашли, и можно идти в архив.
Архив располагался на цокольном этаже противоположного крыла. Туда вела отдельная лестница без ковровых дорожек, а стены в масляной краске помнили советские времена.
Стерхова спускалась медленно, держась за холодные перила. С каждым шагом воздух густел, пах пылью, старым клеем, машинописной лентой и чем-то еще неуловимым, что бывает в местах, где десятилетиями хранят бумагу.
Коридор упирался в железную дверь с окошком. Перед дверью толпилось несколько человек – двое в форме, женщина с папкой и парень в гражданском.
Стерхова встала в конец очереди, прислонилась плечом к стене и приготовилась ждать.
Очередь двигалась медленно. Архивариуса из-за двери не была видно, только слышно, как она переспрашивает, отказывает и отправляет переоформлять запросы.
В Стерховой росло раздражение – не на архивариуса, не на очередь, а на саму процедуру, которая превращала следователя в просителя.
Наконец дверь открылась, и вышедший офицер пропустил ее в закуток перед стеллажами, уходящими в глубь архива. За столом сидела женщина, ей было за пятьдесят, она смотрела перед собой устало и безразлично.
Стерхова положила на стол листок с резолюцией Савельева.
– Запрос.
Архивариус надела очки в металлической оправе и прочитала.
– Номер старый, – сказала она, констатируя неудобный факт. – Могли переложить в отказные по району обнаружения.
– Потеряли? – спросила Стерхова.
Женщина подняла на нее глаза.
– У нас не теряют, – сказала она. Потом помолчала, будто решала, стоит ли продолжать. – У нас иногда не находят.
Она грузно поднялась из-за стола и скрылась за стеллажами. Было слышно, как шаркают подошвы ее тапочек по бетонному полу от одного стеллажа к другому.
Анна забеспокоилась. Если папка утеряна, придется возвращаться к Савельеву с пустыми руками. И он решит, что был прав.
Но женщина вернулась не с пустыми руками, а с серой папкой – затертой, с выцветшей наклейкой на обложке. Один угол был сильно помят.
Стерхова увидела номер – крупные цифры, написанные черным фломастером: 04–587/2003.
– Лежала не в том коробе. – В голосе архивариуса прозвучало удовлетворение не оттого, что нашла, а оттого, что оказалась права. – Засунули по ошибке.
Она села, положила папку перед собой. Сначала сверила номер с номером в требовании. Потом раскрыла толстый журнал учета, сделала запись и развернула журнал к Стерховой.
Ткнула пальцем в пустую графу.
– Распишитесь. Один материал, сорок три листа, без приложений. Ознакомление в кабинете.
Анна потянулась за шариковой ручкой, болтавшейся на шнуре, привязанном к столу. Поставила подпись.
Взгляд скользнул на соседнюю графу и замер. В журнале, напротив номера материала, стояла фамилия –
«Снова вместе», – с горечью подумала она.
Возникло странное чувство неотвратимости: будто прошлое не просто вернулось, а все это время ждало в этой папке и в этой строке журнала, где ее рука дописала то, чего не хватало.
Архивариус забрала журнал и протянула Стерховой папку.
– Вернете до шести, – сказала она и отвернулась к компьютеру.
Стерхова вышла из архива с папкой в руках. Она оказалась легче, чем ожидалось.
Намного легче.
Смерть любимого человека и ложь, вписанная в официальный документ, – все это уместилось в тонкую серую папку, в сорок три листа.
Она поднялась на третий этаж, вошла в свой кабинет и закрыла дверь.
Положила папку на стол. Села.
Долго смотрела на серую обложку. Не потому, что боялась открыть. А потому, что знала: после первой страницы возврата уже не будет.
Тишина в кабинете была тяжелой. Где-то далеко, этажом ниже, хлопнула дверь. Гулко зазвучали шаги на лестнице. Потом снова стало тихо.
Анна не думала ни о чем конкретном. Сидела, чувствуя, как в висках пульсирует кровь и пальцы едва заметно дрожат. Она не пыталась успокоиться – дала себе время, несколько минут перед тем, как открыть папку, которая была уже не серым картоном, а дверью, за которой пряталась правда.
– Ну, – сказала Стерхова вслух. – Посмотрим.
Пальцы потянули бечевку. Узел не поддался, пришлось подцепить ногтем. Папка открылась, изнутри пахнуло пылью, старым клеем и чем-то кисловатым. На внутренней стороне обложки стоял ведомственный штамп с датой и подписью, которую было не разобрать.
Анна взяла опись. Пробежала ее глазами, фиксируя названия.
Стерхова замерла. Двенадцать фотографий. Сколько раз Валька смотрел в объектив, когда она щелкала его дешевым фотоаппаратом. Стоял, щурясь на солнце, или отворачивался – не любил, когда его снимают.
Анна сухо сглотнула и продолжила читать.
Она перелистнула страницу и увидела первый документ – заявление Белецкой.
Почерк был аккуратным, с правильным наклоном. Он выдавал в Ирине Михайловне человека старой школы, привыкшего писать рукой.
Стерхова заскользила взглядом по первым строкам:
В заявлении мать Вали писала, что он уехал на лодочную станцию в компании одноклассников. Дальше были перечислены имена: Женя Минаева, Анна Зайцева, Катя Артемьева, Игорь Хомяков.
Не «друзей». Не «знакомых». Именно «одноклассников». Это было важно. Белецкая подчеркивала возраст, круг общения и безопасную среду. Сын ушел с теми, кого она знала, с кем он учился и рядом с кем, как ей казалось, ничего плохого не могло случиться.
Анна отметила, что Ирина Михайловна не упомянула Ричи – Ричарда Резникова, приятеля Кати. Он был старше их на несколько лет и не входил в число одноклассников.
В заявлении, где каждая деталь работала на поиск, пропустить человека, управлявшего катером, на котором Валя добрался до лодочной станции, было странно.
Странно.
Может быть, Белецкая не знала о нем?