Анна Князева – Личное дело Стерховой (страница 7)

Не «добрый день», не «садись». Просто «ну».

– Материал нашли, – ответила Стерхова и села на стул для посетителей. – Сорок три листа. Без приложений.

– Это я знаю. – Савельев откинулся назад. Кресло скрипнуло – старый, разбитый механизм, который давно требовал замены. – Что по существу?

Она открыла блокнот и нашла нужную страницу.

– Версия, что Белецкий остался на лодочной станции один, полностью не подтверждена. Такая формулировка есть только в объяснении свидетеля Хомякова. Другие этого не подтверждают.

Савельев слушал, не перебивая. Сидел неподвижно, и только пальцы правой руки постукивали по столу.

– Объяснение Хомякова, – продолжила Стерхова, – выглядит написанным взрослой, профессиональной рукой. Подпись без расшифровки.

– Выглядит… – повторил Савельев, растягивая слово. – Это подозрение, Анна Сергеевна. А нам нужны основания для возобновления проверки. Чувствуешь разницу?

– Дело в том, что именно эта формулировка перешла в учетную карточку. Потом в газетную заметку. И, предположительно, в постановление об отказе.

– Предположительно! – Юрий Алексеевич подался вперед. – Само постановление прочитала?

Стерхова задержала дыхание на секунду.

– В общих чертах.

– Значит, сначала прочитай! А потом докладывай.

В кабинете повисла тишина. Только гудел кондиционер, нагоняя прохладный, безжизненный воздух. Где-то за стеной зазвонил телефон – три гудка, потом короткое «алло». Стукнула дверь.

Стерхова закрыла блокнот.

– Хорошо. Тогда по факту. На данном этапе ни один просмотренный документ не устанавливает, кто последним видел Белецкого живым.

Савельев сложил руки на животе и посмотрел на нее долгим взглядом, как смотрят на человека, когда хотят спросить о чем-то неудобном.

– Анна Сергеевна, – сказал он наконец. – Это старый отказной материал. В таких материалах всегда есть дыры. Особенно по несовершеннолетним. Выезд на природу, вода, костер и…

Он сделал паузу.

– …спиртное. Ведь было?

Стерхова молчала секунду. Потом обронила коротко, без уточнений:

– Было.

– Тем более. – Савельев кивнул, как будто это все объясняло. – Никому не хотелось возиться с подростками, пьющими на заброшенной лодочной станции.

Он говорил спокойно и рассудительно, как человек, который видел сотни таких материалов. Стерхова поняла: для него это не было преступлением. Небрежность, недобросовестность старой проверки – да. Но не убийство. Не то, ради чего стоит поднимать архив, писать справки и рисковать.

– Юрий Алексеевич, – заговорила она, чувствуя, как голос становится жестче. – Версия «остался один» стала основанием для отказа. Но она не подтверждена.

– Она подтверждена одним объяснением, которое ты считаешь сомнительным. – Савельев не повысил голоса, в его интонации прозвучала осторожная, профессиональная твердость. – Но у тебя нет никаких доказательств.

– Объяснение выглядит чужеродно.

– Для кого?

Стерхова промолчала.

Савельев не нападал, он задавал вопросы, на которые она не могла ответить. Не могла доказать. Не могла положить ему на стол то, что превратило бы ощущения в факты.

Полковник смотрел на нее внимательно. В его глазах не было осуждения. Было что-то другое – то, что она определила не сразу. Он проверял не материал, а ее саму.

– Чужеродно для тебя, – сказал он тихо, ответив на свой вопрос. – Потому что ты знала этих людей. Потому что ты была там. Потому что хочешь понять, кто и когда повесил на тебя эту историю. И я тебя понимаю. Но мне этого мало.

Стерхова ощутила, как внутри поднялось жесткое, подростковое сопротивление, знакомое по спорам с матерью.

«Сцепить зубы. Не объяснять. Не оправдываться».

Сжав блокнот, она тихо выдохнула.

– Что вам нужно? – Голос Анны звучал холодно, но без той жесткой ноты, которая грозила прорваться.

– Факты, – сказал Савельев. – Не ощущения и не предположения. Факты, которые нельзя списать на небрежность исполнителя.

Он выдержал паузу, давая время осмыслить его слова.

– Я дал тебе разрешение посмотреть. Изучить. Составить справку. Но если ты хочешь возобновления проверки, новых допросов, повторного осмотра – мне нужны факты, которые выдержат хотя бы поверхностную прокурорскую проверку.

Стерхова кивнула.

– Поняла.

– И еще. – Полковник взял со стола очки, но не надел. – Предупреждаю. Двинешься дальше, пойдешь по тонкому льду.

– В конце дня я предоставлю вам справку, – сказала она. – По существу. Без ощущений.

– Помнишь, что материал следует вернуть до шести? – спросил Савельев, и в его голосе мелькнула тень отеческой иронии.

– Тогда зачем вы меня отвлекаете, Юрий Алексеевич?

Она сказала это без дерзости – скорее с недоумением. Полковник усмехнулся – коротко и беззвучно.

– Чтобы проверить.

– Что?

– Не «поплыла» ли ты эмоционально?

Стерхова посмотрела на него в упор.

– Я не поплыла.

Савельев надел очки.

– Если «поплывешь», – сказал он тихо, – я прикрою эту самодеятельность. Без лишних разговоров. Без права на второй шанс. Поняла?

– Поняла, – ответила Анна.

«Не поплыла».

Так она сказала Савельеву.

Но сама себе еще не ответила.

Стерхова уже поднялась, когда полковник взглянул на нее поверх очков и снова заговорил.

– И главное… – Он снял очки и протер их краем галстука. – Не доказывай, что ты не виновата. Это не процессуальная цель.

Она не кивнула. Слова Савельева вошли в нее медленно, как вода в сухую землю. И застряли где-то под ребрами.

Полковник отвернулся к окну. Разговор был кончен.

Стерхова вышла в коридор и закрыла за собой дверь. На обратном пути ей показалось, что на этаже стало оживленнее. За те полчаса, что она провела у Савельева, сотрудники вернулись с обеда. Из канцелярии вынесли коробку с бумагами. Где-то зазвонил телефон – резко, требовательно, с тем особенным дребезжанием старых аппаратов, которое не спутаешь ни с чем.

Обычный день двигался дальше, не спотыкаясь о прошлое.

Вернувшись к себе, Анна открыла сейф и забрала из него папку с материалами. Положила на стол, села в кресло. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, покачивались ветки, отбрасывая тени на подоконник. Старый тополь еще не сбросил листву.

Стерхова положила перед собой блокнот и ручку.