Анна Измайлова – Босс по контракту (страница 28)

Дом постепенно наполнился тишиной, такой родной и драгоценной. Мы с мамой остались на кухне, под старенькой лампой с бежевым абажуром, за пузатым заварным чайником и двумя кружками с потёртым золотым ободком. Было около четырёх утра, но ни одна из нас не хотела ложиться.

Мама помешивала чай ложкой, как будто не из-за сахара, а просто чтобы не смотреть на меня. Потом всё-таки спросила, тихо, почти осторожно:

— Оль, что случилось?

Я опустила глаза, наблюдая, как в чае кружится тонкий лепесток мяты.

— Не знаю, мам. У меня такое чувство… будто я в какой-то ловушке. Всё вроде бы правильно: столица, работа, карьера… Но внутри — как будто всё чужое. А ещё я устала. Очень.

Мама кивнула, отложила ложку и подперла щёку ладонью:

— Я это чувствовала. У тебя даже голос по телефону другой стал, будто не твой совсем.

— Потому что иначе с ним нельзя.

Мама приподняла брови.

— С начальником?

Я кивнула, не в силах произнести ни имени, ни лишнего слова. Но мама, как всегда, поняла.

— А ты его… случайно… не влюбилась?

— Ну мама…

— Не мамкай, — хмыкнула она и склонилась вперёд. — Знаешь, доченька, мужчины бывают разные. Есть те, кто рушит, есть те, кто строит. Главное — не дать себя снести в процессе.

Сквозь окно уже пробивался рассвет. И всё, чего мне хотелось — остаться вот в этой кухне, в этом тепле, в этих словах. Но где-то глубоко внутри всё равно продолжал звучать его голос. Алексей.

И вдруг поняла, что больше не могу держать это в себе. Ни намёками, ни отстранёнными формулировками. Я просто устала делать вид, что у меня всё под контролем. Устала быть взрослой и сильной. Перед мамой мне не нужно было притворяться. Никогда не нужно.

— Мам... — я повернулась к ней, — хочешь знать, что там на самом деле произошло?

Она не ответила, просто посмотрела на меня так, как только мама умеет — взглядом, в котором и терпение, и нежность, и готовность выслушать всё.

— Всё началось с работы. Он предложил мне должность ассистентки. Официально, никаких намёков. Сначала был просто строгим. Очень. Сухим, резким, порой даже… жестоким. Но потом... — я сглотнула, — потом всё стало меняться. Он начал подбрасывать задачи, проверять меня на прочность. И я… я была зла, устала, но в то же время... будто не могла оторваться от него. Понимаешь? Он как магнит. Ужасный, противный, бесит — но тянет.

Мама кивнула. Я продолжила:

— А потом… случилось. Поцелуй. Странный, резкий, на грани. А после него — будто ничего не было. Снова тон деловой, будто он и не прикасался ко мне. А я — дура. Стою и не знаю, то ли бежать, то ли остаться. То ли люблю его, то ли ненавижу. Он такой… сложный. Да что со мной вообще?

Мама тихонько рассмеялась. Без осуждения. Скорее — с пониманием. Затем она потянулась к моей руке и сжала её.

— Олечка… Если он настоящий мужик — он сам всё решит. Он скажет, позовёт, возьмёт за руку и поведёт. И тебе не нужно будет ломать голову, анализировать, мучиться, гадать, нужна ты ему или нет.

Она замолчала на пару секунд, потом добавила с хлёсткой прямотой:

— А если он не решит — значит, и думать о нём не стоит. Ни одной слезинки, ни одного недосыпа это не стоит. Только нервотрёпка и потраченное время.

Я смотрела на неё, и глаза начали предательски щипать. Потому что, как всегда, она сказала ровно то, что мне было нужно услышать.

Глава 21

Эта неделя у родителей стала для меня островком покоя, который казался нереальным после московской суеты, офисного напряжения и… Алексея. Я словно сбросила с плеч тяжёлую броню. Здесь, в родном доме, не нужно было быть сильной, не нужно было держать лицо или сдерживать эмоции. Можно было просто быть — дочерью, девушкой, которая устала.

Я спала долго, впервые за много месяцев без тревожных пробуждений. Пила чай с вареньем, которое мама варила ещё летом, и помогала папе вытаскивать кресло на веранду — сидеть под солнцем с книгой или просто молча смотреть, как во дворе суетятся воробьи. Мы с мамой ходили пешком до ближайшего парка, как раньше, когда я ещё училась в школе. Она держала меня под руку, как будто всё ещё вела по жизни. А я, несмотря на взрослость и всё, что случилось, позволяла ей это.

В один из дней мы с мамой сели в старенькую "ладу" и поехали в торговый центр, в который я обожала ездить в подростковом возрасте. Как только я увидела фасад — всё вернулось. Те же рекламные вывески, те же стеклянные двери, даже запах внутри был тот же: кофе с корицей, парфюмерные тестеры и печенье из фуд-корта.

— Смотри, — сказала я, указывая на киоск с бижутерией. — Тут я в девятом классе кольцо покупала. За тридцать рублей. Такое блестящее, как у принцессы. Потом оно мне палец позеленило.

Мама рассмеялась, качая головой:

— А ты ещё тогда сказала, что хочешь быть дизайнером ювелирки, и носить только "камни с историей".

Я улыбнулась.

Мы прошлись по бутикам, которые не изменились ни по названию, ни по ассортименту. Где-то продавцы уже были новые, а где-то, казалось, стояли те же женщины, что когда-то предлагали мне примерить модную куртку. Я даже подошла к знакомой витрине — там, за стеклом, всё ещё красовались заколки с бантиками и серьги-сердечки, от которых когда-то замирало сердце.

И вдруг я поняла: время идёт, многое меняется, но есть места, которые остаются нетронутыми. И это даёт ощущение безопасности.

Но при всей этой тишине и умиротворении… в голове всё равно жил он.

Я ловила себя на том, что, проходя мимо кафе, сравниваю интерьер с тем, в котором мы были на его “деловом завтраке”. Смотрю на людей в костюмах и представляю, как он сидит за рулём, отстранённый, сосредоточенный. И сердце всё ещё предательски сжимается.

Покой вокруг был. Но внутри — он всё ещё держал меня в плену.

***

Был тёплый, немного ленивый день — тот редкий, когда даже воздух будто шепчет: «не спеши». Племянница уговорила меня прогуляться по парку, обещала, что «это очень полезно для души» и что ей срочно нужно «поразговаривать с нормальной женщиной, а не с Танькой из класса, у которой нет ни одной мысли, кроме болячек». Я не возражала. Мне самой не хватало простого человеческого общения — без офисного напряжения, без скрытых подтекстов, без этих «Ольга, у вас десять минут на решение».

Мы долго гуляли — перешли мостик через речку, обсудили её влюблённость в какого-то лиричного гитариста с карими глазами, потом долго спорили, нужна ли человеку двадцать первого века печатная книга или только ридер.

— Я вот не могу без бумаги, — призналась я, — запах, шуршание страниц... Это почти ритуал.

— А я обожаю, когда подсветка тёплая, и можно читать в темноте под одеялом, — ответила она, смеясь.

Мы решили взять кофе — привычный, уютный ритуал. Маленькая уличная кофейня на углу была всё такой же, как я помнила её по студенческим годам: бариста с серёжкой в ухе, дощатая стойка, запах ванили и крепкого эспрессо. Я заказала капучино, племянница — латте с сиропом “солёная карамель”, потому что, по её словам, “жизнь и так слишком пресная”.

Мы уже собирались продолжить прогулку, когда я краем глаза зацепила знакомую фигуру среди прохожих. Высокий мужчина в тёмном пальто. Уверенная походка. Плечи. Сильные, прямые.

Я резко обернулась.

И тут же пожалела.

Не потому что это оказался он. А потому что это… не он.

Просто прохожий. Таких сотни. Но в голове мигом вспыхнул образ Алексея. Слишком похож. Настолько, что сердце гулко ударилось в грудной клетке, а в горле защекотало — будто меня поймали на чём-то запретном.

— Оля, ты чего? — удивлённо посмотрела на меня племянница, делая глоток кофе.

Я выдохнула, махнув рукой:

— Показалось. Наверное, уже помешалась… Везде мне он мерещится.

Попыталась усмехнуться, перевести всё в шутку. А потом быстро вернулась к теме, на которой мы остановились:

— Так, ты говорила, что гитарист написал тебе песню? Ну-ну, а ну рассказывай. Хочу понять, стоит ли бить ему аплодисменты или катать письмо с отказом.

***

Прошла неделя. Потом ещё одна. Жизнь постепенно сглаживалась, затихала, как море после бури. Без скандалов, без криков, без взглядов, от которых хотелось одновременно спрятаться и идти до конца. Ставрополь встречал меня спокойно, будто укутывал в ватное одеяло: тихие улицы, неспешные разговоры на лавочках, чай по вечерам. Даже в голове всё как будто приглушилось.

Я начала смотреть вакансии. Не то чтобы хотела снова в офис, но внутренний голос напоминал — долго так сидеть нельзя. Деньги тают. Нужно что-то решать. Но чем дольше я листала предложения, тем больше понимала: нет. Не моё. Неинтересно. Примитивно. Серо. Ни одна позиция не отзывалась внутри.

Племянница, как всегда, вытянула на прогулку, и мы снова бродили по парку, обсуждали очередной хит в соцсетях и смеялись над парнями с нелепыми причёсками. Я даже поймала себя на мысли, что на пару часов почти забыла о Москве. О нём. Почти.

Когда мы вернулись домой, на крыльце уже стемнело. Я сбросила куртку, повесила её на вешалку и услышала голос мамы с кухни:

— О-оль! Тут какая-то коробка на твоё имя. Ты заказывала что-то с маркетплейса?

Я замерла.

— Коробка? — переспросила я. — Нет… не заказывала. А откуда?

— Курьер привозил. Я расписалась. Маленькая такая, аккуратная. — Мама вышла в прихожую с посылкой в руках. — Вот.

Я взяла коробку, повернула её в руках. Без логотипов, без адреса отправителя, только аккуратно выведенное от руки: Ольга Морозова. Лично в руки.