Анна и – Пять строк из прошлого (страница 8)

Поезд тронулся и поехал.

Глава 1–2. Черная метка

День рождения у Эдика выпадал на страшно удобное число. Самое лучшее, какое только может быть во весь год: тридцать первого августа.

Друзья после каникул уже приехали, но занятия еще не начались. Можно собрать всех, кого хочешь. И после трех месяцев отдыха все являются на вечеринку загоревшие, выросшие, поздоровевшие. Все соскучились и рады видеть друг друга.

Вот только Кирилл на день рождения к Эдику не пришел. Его отца перевели служить в Орел, и семья отправилась с ним. В последних числах августа друзья помогли Кирке переезжать: таскали пожитки, грузили в зафрахтованную машину. Кирилл сидел в Орле и собирался в новую школу. С физматшколой тоже пришлось завязать.

Пита Эдик на сабантуй тоже не пригласил, а почему – Антон не спрашивал. То, что они втайне сбежали тогда из стройотряда, забылось и больше не обсуждалось. Эдик позвал своих школьных друзей и девчонок из класса. А Юлю тоже нет. Важно сказал Тоше: «Не хочу мешать компании». Для него он сделал исключение, как для ближайшего друга.

Родители Эдика, благородно все приготовив, ушли. Вся квартира в Люберцах оказалась в распоряжении молодежи: две комнаты, одна – гостиная – и вторая – запроходная… Друзья и девочки из Эдиковой школы оказались милы. С одной из них Антон танцевал, а когда попытался обнять на кухне, оказался жестко отвергнут.

Начался последний год в школе. Возобновились занятия в физматшколе. В группе встретились наконец с Питом и с Юлей. Вот только Кирилла не хватало… Антон писал ему письма в Орел. Тот отвечал. Эдик однажды отправил открыточку. Юля попросила дать Кириллов адрес. Антон оценил ее такт – не его попросила, а Эдика, но тот все равно Тоше доложил. Неизвестно, что она там Кириллу понаписала, – тот не распространялся.

Тоше друг писал из провинции что-то вроде: «Снилось мне, что на вступительном экзамене БэЭф ставит мне неуд и я героически топаю в ОВВУС – Орловское высшее военное училище связи…»

В стройотряде прошло собрание и, наконец, посчитали и заплатили заработанные деньги. У Антона вышло сто пятьдесят рублей – плюс тридцать он брал авансом, когда уезжал из лагеря. Итого сто восемьдесят – не слишком много за пахоту на бетоне. Зато можно было купить что захочешь.

Антон приобрел магнитофон IV класса «Дайна». Без мага жизнь выглядела очень тусклой. Правда, у Антона имелся проигрыватель. Но что, спрашивается, по нему слушать? В магазинах грамзаписи продавали симфонии, речи Брежнева и народные песни. Западные пласты, они же диски́, стоили на черном рынке огромных денег. Теперь появилась возможность – переписывать у друзей понравившийся музон. В самом кручении огромных бобин, в шуршании магнитной пленки было что-то завораживающее.

Кирилл в письмах из Орла ругал дурацкую новую школу, дубарей-учителей. На занятиях в институте Антон давал читать его эпистолы Эдику. Однажды, прочетши очередные Кирилловы сетования, Эдик вдруг важно изрек: «Я знаю, что надо делать».

– Что?

– Перетащить его сюда, в Москву. И снова вернуть в физматшколу.

– А где он будет жить?

– Хотя бы у меня.

У своих родителей Эдик был в большом авторитете. Что он ни попроси, они исполняли. Вот и сейчас – на следующем занятии в ФМШ Эдик сказал: «Никаких проблем. Пиши Кириллу, пусть собирает вещи».

Родители Эдика вызвали на переговоры родителей Кирки. (В Орле новом доме квартирного телефона и не мечтали иметь.) Мама Эдика, Галина Семеновна, учительница и завуч, четко структуировала свое выступление, по-учительски определенно артикулировав: «Кириллу следует доучиваться в десятом классе у нас – потому-то и потому-то. Кирилл будет жить с нами, переведем его в люберецкую школу, и в физматшколу продолжит ходить. Поставим в комнате Эдуарда раскладушку».

Киркин отец был умным человеком, да и полковником – его отправили на переговоры, мать бы только металась и плакала.

– Мы, конечно, компенсируем ваши затраты на питание Кирилла. Сколько, как вы думаете? Тридцать рублей в месяц? Сорок?

– Это сколько вы сами считаете нужным. Мы кормим одного – прокормим и двоих.

И вот на осенних каникулах, в начале ноября, с фибровым чемоданом, забитом учебниками, банками с вареньем, салом и пирожками Кирилл возник на пороге Эдиковой квартиры: «Я к вам пришел навеки поселиться».

Разумеется, по случаю воссоединения устроили сабантуй. Встретились на платформе «Ждановская», и Антон с горечью наблюдал, как Юлька бросилась к Кириллу – в стремлении обнять, схватить, прижаться. Однако друг холодно отступил и отвернулся, и она оборвала на полужесте свой порыв, словно подстреленная на лету птичка. Отошла в сторонку разочарованно, покусывая губу. На глазах блеснули слезы.

На лекциях и семинарах в физмтшколе они снова сидели вместе: Антон с Кириллом, Эдик, Пит и Юлька. Иногда Антон приезжал в Люберцы позаниматься с Киром и Эдиком. Друзья из класса усмешливо звали их «молочными братьями» – однако никаких жеребячьих шуток по этому поводу не отпускали, притом, что первые пару месяцев раскладушку не купили и парни спали на одном диване, валетом.

В тот день (шел ноябрь), когда Антон пожаловал в гости к «братьям», дома оказалась мама Эдика. Распорядилась: «Эдуард, сходи-ка ты в магазин. У нас к чаю ничего нет. И сыра купи».

– Мы все вместе сходим.

– Нет. Мальчики пусть останутся.

Несмотря на то что в семье у Миндлиных главным, конечно, был Эдик, мама, с учительским опытом, могла скомандовать таким тоном, что ее беспрекословно слушались все. Когда Эдик ушел, Галина Семеновна сказала:

– Пойдемте на кухню, чаю попьем. – Парни заняли места на табуретках на пятиметровой кухоньке. – Ребята, я вот что хотела сказать. Мы – евреи.

Мальчики переглянулись. Антон хотел пошутить, что понял это, когда на дне рождения у Эдика подавали фаршированную рыбу, но глядя на серьезное лицо мамы, прикусил язычок.

– И что с того, теть Галь? – вопросил Кирилл.

– Это к Эдику и к вашей учебе имеет самое непосредственное отношение. Дело в том, что сейчас в нашей стране существует негласная установка: евреев в вузы не брать. Тем более в технические, особенно в такие престижные, как московская Техноложка.

– Да не может быть! – вырвалось у прекраснодушного Антона.

– Может, Тоша, может.

– А как это обставлено? Чисто технически? Говорят: ты еврей, поэтому мы тебя в институт не берем?

– Видишь ли, по конституции в СССР все нации и народности равны, ты не знал? Поэтому они поступают хитрее: заваливают на экзаменах.

– И Эдика тоже будут валить?

– Боюсь, что да.

– А нельзя как-нибудь, теть Галь, вписать ему в паспорт другую нацию?

– Русский, например, – не удержался и сыронизировал Антон. – Хорошая национальность, как у нас с Кирюхой, правда?

Галина Семеновна ожгла его взглядом.

– Нельзя, Тошенька. Мы с Анатолием Марковичем оба записаны как евреи. А когда евреи – и отец, и мать, записать сына кем-то другим невозможно. Ни за какие деньги. Поэтому одна надежда: что Эдик, несмотря ни на какие каверзы, на экзаменах справится. А для этого ему надо так подготовиться, чтобы ни один комар носу не подточил.

– Эдька сможет! – прогудел Кирилл. – Он, знаете, какой умный!

– И мы ему на экзаменах, конечно, поможем, – подхватил Антон.

– Мы на вас надеемся, но мы с дядей Толей хотим, чтобы Эдик дополнительно занимался с репетиторами. Конечно, это стоит денег, зато сильно повышает шансы. Вы будете вместе с ним брать уроки?

– Об этом родителей надо спросить. Им ведь платить придется.

– Твоей маме, Тоша, я позвоню. И твоего папу, Кирюша, снова на переговоры вызовем.

Вскоре вернулся Эдик с продуктами, и они как ни в чем ни бывало продолжили пить чай.

Откровенно говоря, Антон не мог до конца поверить в то, что рассказала Галина Семеновна. Не мог и не хотел. Неужели такое возможно – в нашей советской и социалистической стране, где человек человеку товарищ и брат? Вечером он спросил своих родителей.

– Я о таком, чтобы евреев в вуз валили, не слышал, – кивнул отец, – но верю, что подобное очень может быть. В нашем почтовом ящике, к примеру, всего один-единственный еврей работает. Герой соцтруда, кстати. Но для него, говорят, лично Королев в свое время у Берии разрешение на работу просил.

– Но как такое у нас в СССР может быть?

– Мне тоже кажется, что это правда, – поддержала отца мама. – Я думаю, они это устроили, – проговорила она, имея в виду под «ними» правителей, – потому что евреи эмигрируют из СССР. Посчитали: мы на их образование деньги тратим, а они эти знания за рубеж вывозят, в Израиль да в Америку.

– Так ведь те, кто уезжает, должны государству за свою учебу деньги возвращать, разве нет?

– Вот они и решили проще: вовсе высшего образования евреям не давать… Но я завтра узнаю, правда ли – или у страха глаза велики.

Назавтра мама подтвердила: правда. И согласилась с предложением Галины Семеновны взять мальчикам репетиторов. К занятиям в физматшколе добавилось два урока в неделю, по физике и по математике. Физику взялся подтягивать тот самый «БэЭф», директор физматшколы. Математику – сухой педант Юрий Иванович.

Занимались они по понедельникам и четвергам, в Люберцах. И дважды в месяц Антон возил препам деньги в конвертах: двадцать пять рублей – «БэЭфу», тридцать – Юрию Ивановичу… Получалось, что все дни у «пионеров» расписаны: дважды в неделю репетиторы, трижды – физматшкола. Но грели две вещи: решать математические и физические задачки Антону нравилось. И маячило поступление в институт, а там – студенческое братство и вольности.