Анна и – Пять строк из прошлого (страница 10)
Но во время первого же экзамена, устного по физике, стало ясно: нет, никакая не ошибка. Знали предмет трое друзей наравне, то есть блестяще – но Эдик, пожалуй, лучше всех. А тут ему выдали такую задачу, что они (сидели рядом) втроем навалились, решали ее час и еле-еле справились.
Потом Антон ответил – за пять минут получил отлично! Сразу же выскочил довольный Кирилл, просигнализировал: пятак! А бедного Эдика мурыжили два с половиной часа – и вот он вышел: маленький, впалогрудый, он не смотрел ребятам в глаза, как будто сам был в чем-то виноват: «Три балла».
– Да как так?! – расшумелся Кирилл. – Мы что, в Америке? В ЮАР? У нас теперь, как негров, дискриминируют? Да пойдем к ректору!
– Какой тебе ректор? Ты думаешь, ректор ничего не знает? Да ректор пошлет нас куда подальше! И тоже в институт не примет.
После экзамена пошли втроем в кино – в «Россию» на Пушкинской на новую французскую «Игрушку» с Ришаром. Фильм был смешной, горьковатый, антикапиталистический – но друзья не веселились: переживали за Эдика. И думали: что они могут сделать?
Мечталось, что это дурной сон, ошибка или случайность. На следующем экзамене, письменной математике, снова сели вместе, втроем. Антон заметил: экзаменационные варианты раздавал ассистент, и все получили сверху стопки – а Эдику он вынул листок с задачами снизу… В итоге свои варианты Тоша и Кирка сделали минут за сорок. А оставшиеся три часа все втроем решали зубодробительные задания, предложенные Эдику. С чем-то справились, но не со всем.
Через день вывесили результаты: Кирилл и Антон ожидаемо получили пятерки, Эдик – тройбан.
На удивление, никто не придирался к Эдикову сочинению – возможно, литераторов-русистов не привлекли к участию в заговоре. За тему о партийном руководстве литературой все трое получили четверки.
Последней шла устная математика. И тут все стояло на кону – для Эдика. Опять тройбан, и не поступит.
Мама Галина Семеновна и отец Анатолий Маркович приоделись и на своем «запорожце» отправились домой к математику-репетитору Юрию Ивановичу. О чем они там говорили? О деньгах? О совести? О справедливости? Так это и осталось тайной, никогда ни Эдик, ни родители его к этой теме не возвращались.
Наутро на устном экзамене именно Юрий Иванович выхватил из потока Эдика. А когда спрашивал, велел абитуриенту записывать каждый свой вопрос и каждый его ответ. И после собеседования, которое снова, как на физике, длилось больше двух часов, вывел Миндлину четверку. Развел руками: «Скажу, не справился».
Эдик поступил – на самую некозырную специальность с самым низким конкурсом. А Кирилл с Антоном – на самую понтовую, с модным словом «кибернетика» в названии. Поступили и остальные: и Пит, и Юля Морошкина, и Валентина – в тот же Московский технологический.
На юг к бабушке Антон ехал с чувством выполненного долга, взятой высоты. Читал на верхней полке растрепанных «Трех товарищей» и то и дело засыпал во внеурочное время.
Впереди маячила новая, яркая и светлая студенческая жизнь.
Глава 1–3. Уроки в тишине
Первую в своей жизни сессию Антон сдал влет. Сказались занятия в физматшколе и с репетиторами – особо и учить не пришлось. Два экзамена спихнул досрочно – по матанализу и физике.
И получилось: пятого января соученики сдавали свой второй экзамен. А он – последний.
И сразу встал вопрос: а что ему теперь делать в эти огромные, ставшие безразмерными зимние каникулы? Больше месяца, подумать только. Об этом он заранее и не подумал. Все друзья грызли гранит ученья: и Эдик, и Юлька, и Пит, и Валентина. Кирюха и вовсе сражался на всех фронтах, досдавая зачеты и лабы, подчищая хвосты. Никому до него не было дела. А он свободен, с кучей времени и неясностью, чем заниматься. Особо много развлечений столица мира и социализма не предлагала. Коньки и лыжи Антон не любил, катался плохо. Можно было сходить в бассейн «Москва», поплавать в облаках пара. Можно
После экзамена он не пошел с одногруппниками в пивную на Солдатке – отмечать. Кирюха все равно сразу умчался пересдавать лабы, а без него неинтересно. К тому же новогоднее алкогольное отравление до сих пор давало о себе знать – не физическими, так моральными страданиями.
Новый, 1977 год он отмечал в общаге. Выпивать начали в три часа дня – жили тут ребята с Камчатки и Сахалина, надо ж было с ними проводить старый год (по их времени) и новый встретить. К девяти-десяти, когда выпивали по-омски и по-свердловски, Антон был уже не хорош. А едва прозвонили куранты, он убежал в туалет и там изрыгал закуски и азербайджанский портвейн чуть не до самого утра. Потом брел, протрезвев, по морозному городу на первую электричку… Дома долго приходил в себя, чтобы хотя б второго января начать учиться.
Словно репетируя предстоящее ему одиночество, Тоша зашел в буфет. Надо было подкрепиться после сдачи и на сытый желудок решать, чем себя занять.
В Техноложке действовало чудо: буфет-автомат. Даже два. Один в главном фойе в холле второго этажа, второй – в полуподвале. Можно было пообедать за монетки. За прозрачными пластиковыми окошками таились бутерброды с вареной колбасой и сыром, огромные мясные пироги, разнообразные слойки и сайки. Автомат наливал в стаканы чай или кофе. Для студентов буфет-автомат был дороговат. Особенно тем, кто жил в общаге. Большинство покупали талоны на питание в столовых. Талон на полноценный обед стоил тридцать копеек: салат, первое, второе, бледный компот из сухофруктов. Но в столовках еда была категорически не вкусной, а из приборов имелись только алюминиевые ложки. И идти туда неблизко, в студгородок.
Не встретив никого знакомых (на что он втайне надеялся), Антон взял себе два бутерброда, кофе и пирожок. Народу было мало: сессия. Студенты прибегали в главный корпус на экзамен или на консультацию и сразу усвистывали. Здесь даже препы перекусывали. Рядом с Тошей присела импозантная дама: величественная, полная, лет шестидесяти, наверное. Антон в возрасте, особенно в женском, разбирался плохо. Но заметил, что женщина выглядела явно старше мамы – но младше бабушки. Наверняка преподавательница, только раньше он ее никогда не видел.
Вдруг кто-то рядом с ней произнес:
– О, Эва, ты здесь!
Эва? Антон дернулся, как от электрического разряда.
Эвой звался адресат той записки, которую он нашел позапрошлым летом в старой стене на кафедре. Возможно ли, что это она?
Мужчина изрядного возраста в твидовом пиджаке, с седоватой бородкой, расцеловался с дамой. Она как раз закончила трапезу, и они вдвоем с ним, улыбаясь и обмениваясь шутками, пошли к выходу из буфета.
Не доев, бросив надкусанный пирожок и недопитый кофе, Антон устремился вслед за ними. На главной лестнице парочка задержалась, о чем-то коротко переговорила, и мужик пошел вниз, к выходу и гардеробам. А дама отправилась по второму этажу в то крыло, где как раз располагались кафедры Тошиного факультета. Именно там они полтора года назад с друзьями и Бадаловым вскрывали деревянную стенку.
До той самой двери дама не дошла. По-хозяйски распахнула другую и исчезла за ней. Никакого обозначения на двери не имелось, только номер: «209». Антон, не чинясь, вошел следом. Взору его предстал небольшой, как пенал, предбанник. В предбаннике за столом сидела тетенька в очках за электрической пишущей машинкой «Ятрань». Из предбанника вело две двери. Одна оказалась полураспахнута, и там виднелась большая комната, где стояло несколько столов, стульев, грифельная доска; там разговаривали женские и мужские голоса. Явно помещение кафедры. А напротив – вторая дверь, обитая дерматином с ватой и снабженная табличкой: «Э. С. Степанова, зав. кафедрой, доктор технических наук, профессор». «Э» наверняка значит «Эва»! Явно там скрывалась она!
Не будь дурак, Антон рванулся к начальственной двери.
– Куда! Куда! – остановила его тетя-секретарь. Она готова была выпрыгнуть со своего места, чтоб перекрыть ему дорогу.
– Мне зачет сдать! – нагло заявил Тоша. – Мы уговорились с… – и он замялся, делая вид, что призабыл имя преподавательницы.
– С Эвелиной Станиславовной? – высокомерно и насмешливо вопросила тетенька юнца, не умеющего запомнить столь важного человека.
– Ну да!
– Какой еще тебе зачет?! – недоуменно воскликнула женщина. – Подожди здесь! Стой на месте! Я узнаю. – И она скрылась за ватной дверью.
Антон слышал доносившееся из полуоткрытой двери:
– Эвелина Станиславовна, там к вам какой-то студент явился, говорит: зачет сдать.
– Зачет?! Мне? Он белены объелся? Я никаких семинаров не веду и зачетов не принимаю, ты ж знаешь. Гони его в шею!
Не дожидаясь, пока его погонят, да в шею, Тоша выбежал из предбанника.
Главное он узнал. Вот она, Эва! Значит, ее зовут Эвелина Станиславовна Степанова, и она доктор, и профессор, и завкафедрой! И находится рядом, в тридцати метрах от комнаты, где они обнаружили письмо! Не может это быть совпадением!
И по времени, кажется, подходит. Импозантной даме – лет пятьдесят-шестьдесят. Значит, она, отнимаем от семьдесят седьмого года пятьдесят или шестьдесят лет, получается, родилась в промежутке от тысяча девятьсот семнадцатого до двадцать седьмого. И в том тридцать восьмом году, когда писали записку, ей было от одиннадцати лет до двадцати одного. Вряд ли неизвестный автор адресовал свой явно полюбовный текст школьнице. Скорее, Эва, она же профессор Эвелина Станиславовна, тогда была студенткой. И, стало быть, теперь ей лет пятьдесят пять-шестьдесят. Все подходит, все совпадает.