Анна и – Пять строк из прошлого (страница 9)
Ради экономии денег в группу пригласили Юлю. Юля старалась не выдавать себя и ровно относиться ко всем мальчикам, но Антон видел, как она обмирает, когда видит Кирилла, когда говорит с ним.
Однажды, после занятий с репетитором, Антон, вернувшись к себе домой на «Ждановскую», застал родителей в крайне мрачном настроении. Надвигалась гроза, и он сразу почувствовал, что именно он ее причина – хотя не мог припомнить за собой никакой вины.
– Ну-ка, иди сюда, – тоном, не сулившим ничего хорошего, проговорила мама. Отец тоже сидел на кухне – суровее тучи.
Дважды в неделю он после работы занимался физо – так у них называлось. То есть физкультурой, любительским спортом. Он любил волейбол. Играл в команде их «ящика». И по воскресеньям они иногда рубились на первенство города Калининграда[3]. Или всей Московской области.
Это предыстория. А история заключалась в следующем. Играл за их команду один мужик, который служил начальником первого отдела всего предприятия.
– Ты знаешь, Тоша, что такое первый отдел?
– Да. Они там занимаются секретами. В смысле их оберегают.
– Правильно понимаешь.
И вот сегодня этот мужик встречает отца в столовой. Подсаживается к нему за столик. И начинает разговор на тему: не много ли отец болтает о своей работе, чего посторонним знать не надобно. Но разговор ведет довольно дружеский, со смефуечками.
Да нет, говорит отец, никому я ничего не болтаю. Нешто я не понимаю, что болтун, как говорится, – находка для шпиёна.
А тот вдруг из Библии цитирует, что самые враги человека – близкие его.
В каком смысле, отец переспрашивает.
А в том, говорит секретчик, что ты, наверное, сыну о своей работе рассказываешь, а? Хвастаешься ему? Я тебя понимаю: есть о чем похвастаться и чем гордиться: космодром, космические полеты, романтика звездных путешествий, все такое. И, наверное, плохого в том, что ты гордишься, ничего нет – если б через твоего сыночка информация дальше б не утекала.
Да не может такого быть, сказал тогда отец «первоотдельцу». Мой Антон ответственный человек, десятый класс оканчивает, в физматшколе при МТУ учится.
Но ты, говорит секретчик, все-таки проведи с сыном политбеседу. Пусть перестает трепаться. Да и сам с ним держи язык за зубами.
– Ты понимаешь, Антон, что произошло? В органы поступил сигнал. Сигнал – про тебя. И мне страшно повезло, что у меня с тем мужиком отношения хорошие. Что мы через волейбол с ним «вась-вась». А был бы на его месте дуболом какой-нибудь – одной беседой дело б не ограничилось. Могли б, как говорится, из партии уволить или со службы исключить. Короче, не сносил бы я головы.
– Кому ты и о чем болтал? – строго вопросила сына мама.
– Никому и ничего.
– Не запирайся.
– Я! Никому! Ничего! Не болтал!
Антон вскочил с табуретки и бросился вон. Даже дверью хлопнул, будто кругом прав был. Закрылся, кинулся ничком на кровать, а сам лежал и думал: «Неужели Кирилл?! Ведь я никому, кроме Кирки, ничего не рассказывал!»
На следующий день были занятия в физматшколе, и Тоша зазвал своего друга в курилку – одного. Мрачно сказал: разговор есть… Хотел быть спокойным и хладнокровным, как Печорин, но не выдержал и стал на Кирилла по-базарному наскакивать:
– Я ведь только одному тебе обо всем говорил! Как ты мог болтать?!
– Тоша! – охолонил его соученик. – Ты, что, белены объелся? Ты что на меня нападаешь?! Никому ничего я не передавал – больно надо! Тоже, секреты твои фиговые! Да у моего отца в сто раз больше секретов.
– А кто тогда разнес, кто?
– Подумай сам. Может, ты Эдику трепал? Питу?
– Нет, никому больше!
– И я тебе клянусь: ничего я дальше не передавал. Поэтому не хрен тут на меня наскакивать!
К этому разговору они с Кириллом больше не возвращались. Как и в семье.
В физматшколе началась сессия – как у больших. Почему-то в этом году решили перейти на двадцатипятибальную систему. Кирилл шутил: «Даешь двадцать пять баллов навстречу двадцать пятому съезду КПСС!» И впрямь: съезд приближался, и телевидение-радио-газеты только и говорили, какими трудовыми подарками встречает весь советский народ высший форум коммунистов.
Все четверо, кто у репетиторов занимался, получили и по физике, и по математике высший балл. У Пита оценки оказались хуже.
Подошел Новый год. Справлять, разумеется, решили у Эдика, с его школьной компанией. В нее органично влился и Кирилл.
Кирилл постарался, чтобы на новогоднюю вечеринку не позвали Юлю.
Когда на сейшене выползли из-за стола танцевать, Кир уединился в задней комнате с красоткой Аллочкой из Эдикова класса. В компании оказалась и другая его одноклассница, Валентина – с маленьким, худеньким, иконописным лицом. Антон чувствовал, что она неравнодушна к нему. Но беда заключалась в том, что на Валентину неприкрыто запал Эдик.
Зеркальным образом повторялась прошлогодняя ситуация с Юлей Морошкиной, только Антон здесь оказался в остром углу, как бы в прошлогодней роли Кирилла.
Вскоре новогодний разброд и разгром в квартире достиг пика. Кирилл целовался в задней комнате с Аллочкой, кто-то оккупировал кухню, а третья парочка возилась в совмещенном санузле. Валентина шепнула Антону: «Пойдем погуляем?» Они выбрались на улицу и пару раз обошли панельную пятиэтажку. Валентина предложила сходить вдвоем на выставку – Антон отказался. Он, как Кир, тоже не мог быть неблагородным по отношению к другу.
Когда вернулись, вытащили всех на чай, и Валентина взяла гитару. Спела, поглядывая на Антона, и с особенным чувством: «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает»[4].
А наутро они втроем: Кирилл, Эдик и Антон отправились в Орел в гости к родителям друга. Понятно, что Эдика пригласили в качестве алаверды за то, что Кир жил у них в семье. Антона взяли до кучи, не скажешь же ему: мы поедем вдвоем, без тебя. Проводить их увязались зачем-то Юля Морошкина и Валентина. Парни втроем шли впереди, девочки, полуобнявшись, – чуть сзади.
На Курском вокзале, в подземном переходе, который вел к перронам, к ребятам вдруг подвалили два бугая с золотыми перстнями на толстых пальцах.
– Ну-ка, быстро скинули нам по сорок копеек.
– Да нет у нас ничего.
Один из бугаев профилактически шлепнул Кирилла по лицу – ладонью, не больно, но обидно. На его глаза навернулись слезы.
Если б не девочки, которые подходили сзади и наблюдали эту сцену, Антон покорно отдал бы мелочь. Но тут взыграло ретивое, и он, внутренне обмирая от страха и прощаясь с жизнью, кинулся на первого. Драться он не умел, серьезного урона нанести противнику не мог. Тот лишь удивился: «Ах ты тля!» – и двинул парня кулачищем в ухо. Тоша отлетел.
– Помогите! – изо всех сил завопила Юля – и тут же в отдалении донеслись резкие милицейские свистки.
– Шухер! Полундра! Мусора! – и нападавших как ветром сдуло.
– Бежим! – воскликнул Эдик. С милицией никому не улыбалось встречаться, даже в роли потерпевших. Парни подхватили свои рюкзаки и кинулись к поезду.
На скуле у уха надувалась шишка. В голове шумело. Зато теперь не только Валентина смотрела на Антона восхищенным взором, но и Юля. Она даже погладила его на прощание по щеке: «Бедненький… Обязательно, как приедете на место, сводите Антона к врачу».
– Была б мозга, было б сотрясение, – отшучивался Тоша фразой из анекдота. Он чувствовал себя героем.
В Орел они приехали к ночи. Мама Кирилла накрыла стол – в основном из остатков новогоднего пиршества.
Хозяева наперебой стали рассказывать гостям, какой они прекрасный фильм по телику пропустили, пока ехали в поезде: «Один мужик, его Мягков играет, по ошибке спьяну уехал в Ленинград. А там точно по такому же адресу, как у него в Москве, живет девушка, ее польская актриса играет…»
– О, да я этот фильм видел! – воскликнул Антон. И впрямь он когда-то смотрел телепостановку по тому сюжету.
– Да не мог ты его видеть! Это премьера была!
В орловские каникулы парни скучали, гуляли по городу. Попытались распить портвейн в подъезде, однако были уличены Кирилловой мамой и ею жестоко пропесочены… С запасами сала, варенья и консервированных овощей они наконец вернулись в Москву.
Появилось увлечение:
Закончились последние школьные каникулы, и все бросились учиться, готовиться к поступлению.
Получили первые в жизни паспорта – Эдик с клеймом позора в графе «национальность».
Параллельно у Антона вроде роман стал разворачиваться. Одноклассница Людмила уговорила его прийти на вечеринку, а там, напившись ликером, они целовались во время танца под длинное-длинное медленное «Sweet child in time»[6]… Потом гуляли по Кусково, катались на лодке на прудах в Косино, занимались химией и физикой то в ее, то в Тошиной квартире. Она позволяла целоваться, но не больше, и ему было интересно: как бывает – с девушкой, к которой ничего не чувствуешь.
А потом: экзамены в школе, выпускной, подача заявлений в институт.
Кирилла сразу, как приняли документы, определили в общагу, и он собрал свой чемоданчик и покинул гостеприимную люберецкую квартиру Эдиковых родителей.
В приемной комиссии друзьям выдали экзаменационные листы, и оказалось, что на Эдиковом документе поперек распечатки идет красная полоса… Антон все равно до конца не верил: может, ошибка? Неужели в советской стране, провозглашающей равенство всех наций и народностей, может быть подобная дискриминация?