Анна и – Пять строк из прошлого (страница 7)
– Поменьше на нас орать! – гаркнул, перебивая, Кирилл.
– Да, – поддержал Пит, – и не надо, пожалуйста, личных выпадов: про баб и все такое.
– Или мы командиру Ульянову телегу напишем, – припечатал Эдик.
Бадалов обвел их взглядом – не испуганный, но удивленный. Ухмыльнулся: – Ишь, малята! Борцы за права человека! Что ж мне делать-то, если вы шевелитесь еле-еле? Вас доходчивое русское слово хоть подбадривает.
– Пусть подбадривает, – твердо сказал Антон. – Но без оскорблений.
– А как вы хотели? «Соблаговолите поднять носилочки и начать разрабатывать эту глыбу застывшего бетона, ети его мать»?
– Совсем не обязательно, но унижать-то зачем?
– Эх, вы, малъщики! Одно слово: пионеры! Вам бы в армии портянок нюхнуть! Так нет! Вы ж в вуз поступите, на военных кафедрах от службы спрячетесь! – проговорил Бадалов со всем возможным презрением. – И-эх! – повторил он известную присказку, – в танке вы не горели, триппером не болели, баб не гребли! Малята! – он выпустил изо рта длинную презрительную слюну и пошел прочь.
Однако с того момента стал бросаться на мальчиков гораздо меньше.
По вечерам, после ужина, занимались «культмассовыми мероприятиями». Развлекались не формально, для галочки, а от души. Писали капустники, шутили на стройотрядские темы, пели. Комиссар Владик Чернышов – видел, что у ребят получается, – привлек к самодеятельности Антона с Кириллом. Тоша в основном сочинял, Кир артистично выступал на сцене.
Вот и однажды вечером засиделись глубоко после отбоя в каптерке за сценарием. Готовились к ответственному мероприятию: смотр самодеятельности московских отрядов в Бухте Радости. Тоше и тяжело было: без сна, после рабочего дня, и весело, и гордо, что они с Киром на равных со студентами. Вернулись в палатку около трех ночи. Засыпая на ходу, Антон заметил, что койки Эдика и Пита пусты и аккуратно заправлены. Но додумывать эту мысль сил не было, и Тоша уснул.
Утром он сопротивлялся наступлению нового рабочего дня до последней возможной секунды. Слышал сквозь сон бодрую музыку из громкоговорителя и временами прерывающий ее зловещий голос: «До линейки осталось двадцать пять минут… двадцать три минуты…» Слышал и топот ног по деревянному полу палатки, и шутки и подначки ребят – но ему так хотелось остаться внутри блаженного сна!
Наконец, вскочил и понесся к умывальнику – и опять заметил углом глаза, что Пита и Эдика нет, а кровати их заправлены. А потом и на линейке их не оказалось, и на завтраке. «Куда они делись? Ну да бог с ними, успеть бы проглотить яйцо с маслом да кофе с молоком». Кофе девчонки разливали без счета, половниками из кастрюли.
По дороге можно в автобусе сидя покемарить. И только когда прибыли к ненавистным теплицам, возвышающимися бесконечными рядами, Антон спросил у Бадалова, где Эдик с Питом.
– Свалили, – равнодушно бросил бригадир.
– Как свалили?
– А так! Пришли вечером в штаб и отпросились. Тю-тю, с концами.
– И их отпустили?
– А чего ж нет. Меньше денег получат, и вся недолга.
Первое, что ощутил Тоша, была обида: «Уехали! Бросили их тут с Киркой! Тайком! Ничего не сказав! Даже не попрощавшись!» Потом подкатила зависть: предатели сейчас дома, спокойно спят, а как проснутся, мамочки подадут им завтрак… Затем явилась гордость: они-то с Кириллом остались! Они на посту! Они никого не предали! «Мы бы так не смогли: сепаратно, втихаря, из-за угла».
«Это все явно затеял Пит. Ему-то этот стройотряд на фиг облокотился. Ему папаша и без того денег карманных достаточно дает. Магнитофон, он хвастался, импортный купили, “Грюндиг”. И он по всей стати – барин. Мечта жизни – попасть в загранку, получать зарплату чеками и попивать коктейли в шезлонгах… А Эдик – он просто сломался. Пошел у Пита на поводу. Узенькому, впалогрудому – очень сложно ему работать, хотя бы ведра с водой таскать».
Антон догнал Кирилла, сказал про ребят. Тот махнул рукой с деланным равнодушием: «Да и фиг с ними!» – но был явно задет.
– Может, и мы с тобой свалим?
– Тоша, мне-то валить особо некуда. Отца в Орел служить переводят. Они там с маманькой квартиру сейчас выбирают, живут в офицерской общаге, им вообще ни разу не до меня.
Отец Кирки был военным, последние три года занимался в адъюнктуре при военно-политической академии. Отучился, защитил диссертацию на тему вроде: партийное руководство партизанскими отрядами Орловской области в годы Великой отечественной войны, – и теперь ехал полковником и доцентом служить на кафедре научного коммунизма в военном училище.
– А ты, Тоша, уезжай, если хочешь. У тебя бабушка с дедом на море, покупаешься.
– Не, Кир, я тут тебя одного не брошу… Но, знаешь, в увольнительную завтра съезжу. – На выходные москвичей отпускали на побывку.
– Привези вкусненького. Например, сигарет.
В субботу работали до обеда. Потом сценарий сочиняли. Только к концу дня Антон засобирался домой.
На ароматной (вся в садах) станции Немчиновка он сел в ночную электричку. Ему показалось наконец-то, что редкие пассажиры с удовольствием рассматривают его стройотрядную курточку: «Такой молодой, а уже студент»… С Белорусского вокзала он позвонил из автомата домой, сказал маме, что едет. Пересел на метро.
Пять лет назад в бывших деревнях Вешняки и Владыкино построили громадный белый микрорайон: сплошные панельные девятиэтажки. Провели метро «Ждановская» и бок о бок с ним открыли новую станцию электрички.
Родители купили здесь кооперативную квартиру три года назад. Они переехали, и Тоша, который тогда впрямь был пионером, пошел в новую школу и познакомился с Кириллом. Семья Кирилла жилье
И вот полночная дорога от метро. Тихо. Деревья три года назад сажали сами на субботниках. Торчали только тонкие прутики – впрочем, уже зазеленевшие.
А вот и родной девятиэтажный дом. Подъезд. Лифт… В лифте запоздалая соседка спросила, кивнув на его рюкзак: «Из похода, что ли?..»
– Из стройотряда, – с гордостью отвечал Антон.
Соседка дальше расспрашивать не стала, равнодушно отвернулась.
Мама не спала, ждала его. Притянула к себе, расцеловала. Ему было хорошо в ее объятиях, но он по-подростковому быстро высвободился. «Мой руки, сейчас я буду тебя кормить». Сел на любимое место в уголку шестиметровой кухни.
«Блинчики с мясом будешь?» – «Буду». – «А салат из помидорок?» – «Угу». – «А рыбные котлеты. Вкусные!» – «Давай». – «А молочка выпьешь?» – «Тащи». – «А вареньица айвового – сама варила – съешь?» – «Съем».
В паузах между блюдами он рассказывал, какие замечательно остроумные ребята работают в отряде, какие веселые капустники ставят, каким они важным делом заняты: теплицы, тысячи погонных метров бетона…
Его окружали забытые, замечательные домашние предметы. Они казались диковинными. Например, заварной чайничек. Сверху – кухонное полотенце. А вот цветок на подоконнике. Занавесочки. Он был дома. Его здесь ждали… Ванная тоже выглядела диковинкой. Зеркало. Сверкающий кран, из которого текла горячая вода… И у него была своя личная комната. Можно даже почитать перед сном. В «Огоньке» печатался роман «Берег».
Утром, по солнцу, ярко светившему сквозь портьеры, он понял, что уже очень поздно.
Сегодня предстояло возвращаться в отряд, и ему этого не хотелось.
В одних трусах он вышел на кухню. Отец завтракал – он ночью вернулся с космодрома. «Ты загорел, поздоровел… Стройотряд явно пошел на пользу». Мама сказала: «Умывайся и садись пить кофе. Я напекла пирожков с изюмом».
Антон сел на свое место в углу. Кофе тоже оказался не чета стройотрядскому: ароматный, крепкий, терпкий. Он снова стал рассказывать об отряде, но в этот раз напирал на другое: тяжелая лопата, бетон, Бадалов со своими фельдфебельскими ухватками, засыпаешь прямо на земле во время перекура…
– Да на черта тебе этот стройотряд! – вскричала мама.
– Оставайся дома, – поддержал ее отец. – Мы съездим на машине в лагерь, заберем твои вещи.
– Точно. Скажем, что ты заболел.
– А завтра на кинофестиваль с тобой сходим. У меня отгул за работу на полигоне. На внеконкурсном показе, говорят, много хорошего крутят. «Страх над городом», например. Бельмондо по крышам метро прыгает.
– А билеты?
– Стрельнем на лишнего. В будний день должны быть.
Остаться! Что за счастливая мысль! Никогда в жизни ему столь сильно ничего не хотелось. Отоспаться. Отъесться. Побродить по улочкам Москвы. Может, позвонить Юле – ну и что, что он дал зарок больше никогда.
«Потом поеду к бабушке с дедом на море. Брошусь в лазурную волну. И все вокруг меня любят».
Он чуть не воскликнул: «Давайте!» – но подумал: а Кирилл? Он там останется один. И сразу все поймет: ты струсил, дезертировал. И все поймут: да, слабый паренек Антон оказался – как и Эдик или Пит. Значит, он так же, как они: свалит втихаря, ни с кем не попрощавшись?
Сказал: «Нет, мне надо вернуться».
Видимо, ему удалось выговорить это настолько твердо, что родители не стали больше настаивать. Только переглянулись.
– Давай мы тебя хоть на машине довезем.
«Еще чего, устраивать, как в пионерлагере, родительский день!»
– Давайте только до вокзала.
Мама собрала ему и пирожков, и слив, и конфет, и абрикосов.
Родители проводили до электрички. Антон был счастлив, что преодолел себя, что возвращается.
Пошел мелкий дождичек. Сквозь грязное стекло Антон смотрел на маму и папу. В глазах у ма стояли слезы. Она с такой силой махала ему рукой, что казалось, будто кисть вот-вот отвалится. Отец скупо улыбнулся и чуть-чуть помахал пальцами.