Анна и – Пять строк из прошлого (страница 51)
Значит, Илья был лауреат «Государыни» и орден «Знак почета» имел, самый низкий по статусу из советских орденов, но все-таки. Не просто так Любовь с ним закрутила, когда-то был он ого-го – да в нем всегда интеллектуальная мощь чувствовалась, даже сквозь маску махнувшего на себя рукой интеллигентного алконавта… Не выдержал Илья новой российской действительности. Отмучился. Мир его праху.
Тоша немедленно схватился за телефон и набрал номер квартиры Любы на «Войковской», который он запомнил наизусть на всю жизнь. Она оказалась дома, но ответила сухим и безжизненным голосом: «А, это ты».
– Приношу свои соболезнования.
– Спасибо, – голос звучал, как из ледяной пустыни.
– Тебе чем-нибудь помочь?
– А чем ты можешь помочь?
– Не знаю. Например, гроб нести.
– У Илья найдется достаточное количество молодых подчиненных.
– Может, деньгами?
– А у тебя есть деньги?
– Теперь, можешь себе представить, есть.
– Пойди тогда в церковь и закажи за раба божиего Илью панихиду или сорокоуст.
– Спасибо, я так и сделаю.
«Я понимаю, у тебя горе, – с досадой подумал он, швырнув на рычаг трубку, – но зачем же ты так грубо со мной? Зачем отталкиваешь? Ну и черт с тобой, раз ты так. Не буду тебе больше звонить! Забуду! Забуду, на хрен!»
Он снова весь ушел в работу.
Иной раз, в ночи, ему так вдруг хотелось тепла и ласки, что он даже Алевтину с ее лишним весом вспоминал с удовольствием – но наутро, как и днем или вечером, ничего не делал, чтобы хоть с кем-то сблизиться. Никто из женщин ему не нравился, никто не поражал его воображение. Не к проституткам же ходить, которые высыпали в огромных количествах на улицы: что на Тверскую, что на Ленинградку или Ярославку. И в газетах сплошь: «Досуг», «Массаж», «Очаровательные крошки», «Студентки! Приедем в гости, только пригласи!»
Месяца через два после некролога, вечером, в родительской квартире на «Ждановской» (которая после путча стала называться «Выхино») раздался телефонный звонок. Подошла мама – большей частью звонили ей. Но в этот раз она позвала Антона – он сидел в своей комнате, чертил.
– Кто?
– Мне кажется, это Люба, – сделала большие глаза мама.
Антон схватил трубку, убежал в комнату. Недавно он со своих заработков купил радиотелефон с автоответчиком, и можно было не таскать по квартире аппарат с длинным шнуром, а ходить с трубкой повсюду, хотя бы и на балкон.
В этот раз голос свежеиспеченной вдовы звучал довольно мило. Возможно, она поняла, что перегнула палку, когда он звонил с соболезнованиями. «Как ты живешь, Тошик?»
– Спасибо, твоими молитвами. Все хорошо.
– Ты меня прости за наш последний разговор. Я тогда совсем не в себе была. Знаешь, хоть к тому все и шло, а к уходу из жизни близкого человека подготовиться невозможно. Я ценю твое предложение помощи, правда. Но мы сами тогда справились. Много людей помогало на похоронах – и из ВЦ, его там любили, ценили, и с моей новой работы. Жаль только, что Илью к Эвелине Станиславовне подхоронить не удалось. Непрямые родственники, не положено. Ладно, извини, что гружу тебя кладбищенскими подробностями… Скажи, ты-то как? Преподаешь?
– Да, но не только. СП мы тут с турками создали, много работы.
– А у меня как раз по поводу института к тебе вопрос. У меня тут Марья Петровна с дачи спрашивает – помнишь ее? У нее внуку в будущем году поступать. Интересуется: как там, у нас в Техноложке? Что с подготовительными курсами, с репетиторами? Физматшкола действует до сих пор? А то я, знаешь, после смерти мамы совсем от институтских дел отдалилась, и спросить некого.
– Я и сам тебе так сходу не отвечу. Давай я разузнаю и тебе позвоню. Встретимся, и я тебе все расскажу.
– Встретимся? – вычленила она главное. – Ты не женился еще?
«Можно подумать, ты заранее не навела справки. А если б женился, неужели б позвонила?»
– Бог миловал от женитьбы… Скажи, – переменил он тему, – а как Егорушка?
– Хороший мальчик растет. «Денди» я ему купила. В танчики вместе режемся.
– Как ты с ним справляешься?
– Свекровь иногда помогает. Вот, брала его на юг, в Севастополь к родственникам ездила. Он, тьфу-тьфу, послушный, с ним легко… Ладно, мне пора бежать. Жду твоего звонка.
Антон понимал, что история со внуком Марьи Петровны – скорее всего, всего лишь предлог, однако честно узнал и по поводу физматшколы (она закрылась), и о подкурсах, и даже о ценах на репетиторов. И о том, куда пригласить Любу (памятуя о ее уроках почти двадцатилетней давности), подумал.
Выбрал незатейливый, но беспроигрышный вариант: Большой театр.
Перед тем он, очень удачно, пошил в ателье у Рижского вокзала у знаменитого портного Абрама Семеновича аж три костюма, подобрал к ним галстуки в магазине «Ле Монти». Для театра выбрал неформальный, твидовый клетчатый пиджак и темно-зеленые однотонные брюки.
И в присущем ему интеллектуальном стиле к свиданию подготовился. Забежал в институтскую библиотеку и изучил литературу о той вещи, которую им предстояло смотреть: билеты достались на возобновленную постановку «Золотого века». Так что мог сыпать историями о том, какой был Шостакович футбольный болельщик: говорил, что стадион – это единственное место в стране Советов, где можно кричать не только «за», но и «против». И как «Золотой век» впервые ставили в Ленинграде в конце двадцатых именно с футбольным уклоном. И как вскорости запретили, а потом его Григорович в восемьдесят втором году восстанавливал. Могло создастся впечатление, что он балетоман – хотя в Большом он оказался во второй раз в жизни.
Нет сомнения, что Люба тоже готовилась – но в своем духе. Выглядела она очень хорошенькой. На нее обращали внимание и иностранцы, заполонившие фойе и буфеты Большого, и наши богатеи и чиновники, сделавшие уступку своим женам и подругам в виде похода на балет. Возраст и испытания последних лет почти не сказались на ней. Глаза сияли, губы светились. Фигурка оставалась стройной, шифоновое зеленое платье струилось над изящными туфлями явно не с рынка, а из фирменного магазина. Возможно, даже «Гуччи».
– Мы с тобой оказались в тон, – проговорил он. – Как будто одевались в театр вместе, у одного шифоньера.
Люба пропустила мимо ушей недвусмысленный намек, и он переменил тему. Женщины обожают, когда говорят об их детях.
– А с кем в данный момент Егорка? – почти сразу вопросил Антон.
– Мальчику двенадцать лет, почти тинейджер. Прекраснейшим образом остался дома, дождаться не мог, когда я уйду. Играет там небось в свое «Денди».
В буфете Антон заказал бутылку шампанского и усердно принялся Любу подпаивать. Снова, как всегда, ему стало с ней легко и просто. И хотелось общаться бесконечно. И даже балет понравился – незнакомый и непривычный ему жанр, да под современную (почти) музыку.
Он проводил Любу на все ту же «Войковскую». Вспомнились времена, когда была жива Эвелина Станиславовна, как выходила она, в своем халате с драконами, встречала их в просторной прихожей… В этот раз Антон доставил Любу до входной двери в квартиру. Здесь, как и всюду по Москве, поставили стальные двери, завели домофоны.
– Ступай, – велела она, – не надо пугать Егора. – Он потянулся ее поцеловать, но она отстранилась. – Погоди, не сейчас.
Следующим вечером она ему позвонила. Поблагодарила за приглашение, за спектакль. Сказала: «У меня еще к тебе просьбочка есть. Я хочу архив Эвелины Станиславовны наконец-то с дачи в город перевезти – она там его хранила. У тебя ведь машина есть – а то я безлошадная. Только ты не в одиночку, ладно? Друга какого-нибудь пригласи – помнишь, как тогда вы нам с Кириллом помогали?»
В ближайшие выходные Тоша высвистал своего дружбана из военного городка, и они отправились на его новой «шкоде» в Михайловку.
Там и с Егором снова повидались – впервые после похорон Эвелины Станиславовны. Тогда он был малыш пятилетний, теперь подросток, почти тинейджер. Но не ершистый, а не по годам мудрый и остроумный.
Помогли маме Любе не только с бабушкиным архивом. Гребли с Кириллом (и Егором) опавшие листья, лазили в колодец выключали летнюю воду, белили до пояса старые фруктовые деревья. Как и те деревья, дача совсем обветшала. Облупилась краска с фасада, с забора и ступенек. Сгнило и провалилось крыльцо. В доме полы и ступени лестницы оказались истерты. Совсем выгорел парадный портрет академика Венцлавского. Его дополнили более новые фотографии Эвелины Степановны и Ильи. Пахло забвеньем и сыростью.
– Ко мне уж много раз подкатывали новые русские, – жаловалась Люба, – «продай да продай». Боюсь я: подпустят они мне тут красного петуха.
– Так и продай, – легкомысленно предложил Кирилл.
– Ну что ты! Память о деде. И о маме. И о Косте Порядине с его тетрадью. Знаете, кстати: когда в конце восьмидесятых архивы на Лубянке стали приоткрывать, мама запросила его дело. Ей отказали: показывают только прямым родственникам. Но дали бумагу о том, как он погиб. В реальности он не в тюрьме умер, как после хрущевской реабилитации сообщалось. Чекисты все время врали. И когда объявляли: «десять лет без права переписки», и потом про смерть в тюрьме в начале войны… На самом деле его расстреляли через два месяца после ареста, в октябре тридцать восьмого. На Бутовском полигоне. Я теперь туда езжу, цветочки к памятнику вожу.
Как много лет назад, при Эвелине, «мальчики» трудились в саду, «девочки» (в лице Любы) готовили. Антону с Киром усердно и с удовольствием помогал Егорушка.