Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 9)

Как и все его однокашники, в Лицей «первого призыва» он попал по протекции. Сын саксонского дворянина-эмигранта, сделавшего блестящую карьеру при Павле I, но впавшего в немилость после дворцового переворота 1801 года, по линии матери Кюхельбекер приходился дальним родственником генералу Барклаю-де-Толли. Он-то и пристроил племянника сначала в частный пансион в Верро (ныне эстонский город Выру), а затем и в Императорский Царскосельский лицей, призванный готовить будущую государственную элиту.

Подростки – во все времена подростки, и тому, кто иной, не похож, от них, как правило, достается. Дразнили и Кюхлю, писали на него эпиграммы, он оскорбленно вспыхивал, сжимал и разжимал кулаки, а однажды в отчаянии даже попытался свести счеты с жизнью и утопиться в парковом пруду. Большой Жанно – Пущин увещевал, что, мол, если из-за каждой шутки топиться, так в пруду места не хватит: «Ты же не „Бедная Лиза‟…»

Но дни текли, лицеисты взрослели, и постепенно в Кюхельбекере признали поэта. Стихи тогда писали все, а потому признание это дорогого стоило. Да, в нем не было легкости Пушкина или певучести Дельвига, но были честность, правдивость и страсть. Своих ошибок он не стыдился: «К черту правильность мертвеца!» Публикации в «Амфионе» и «Сыне отечества» укрепляли веру в правильность выбранного пути. Лицей Кюхельбекер окончил с серебряной медалью. В одной из учительских характеристик говорилось: «основателен, но ошибается по самодовольствию».

Сняв лицейский мундир, Кюхельбекер (вместе с Пушкиным) был зачислен в Главный архив Иностранной коллегии, а также подал прошение о предоставлении ему должности учителя словесности в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте, где впоследствии три года преподавал русский и латынь. Среди его питомцев – младший брат друга Александра, Лев Пушкин, и будущий основоположник русской оперной школы, композитор Михаил Глинка.

Но Дон Кихоты приходят в этот мир не для спокойствия. Полная условностей столичная жизнь «по брегету» – не для них. Вырваться из «колеса» помог счастливый случай: лицейский друг Антон Дельвиг уступил Кюхельбекеру свое место секретаря при отправлявшемся в Европу «светском льве» Александре Нарышкине. Поначалу путешествие вернуло Вильгельма Карловича к жизни – столько новых впечатлений. В Веймаре даже удалось встретиться с «гигантом» Гёте, на деле оказавшимся среднего роста и с голосом медленным и тихим. В Париже Кюхельбекер согласился прочитать цикл лекций по истории русской литературы. Казалось бы, предмет весьма безобидный, однако вышел политический скандал, уж слишком горяч и прямолинеен оказался лектор. Пришлось спешно покидать Францию. Затем была служба на Кавказе – чиновником особых поручений при генерале Ермолове. Здесь Вильгельм Карлович сблизился с Грибоедовым, и все вроде как шло неплохо. Но ох уж эта вспыльчивость, отнюдь не немецкая горячность: очередная дуэль вынудила вернуться в Петербург.

За две недели до восстания на Сенатской площади Кюхельбекера приняли в Северное тайное общество. Дружба с Кондратием Рылеевым и многими другими декабристами была давней (с Александром Одоевским он и вовсе некоторое время делил квартиру). Вольнолюбивые мечты нахлынули не вдруг (чего стоит одна лишь навязчивая мысль отправиться в Грецию на войну эллинов за независимость). В том, что произойдет после, закономерностей больше, чем случайностей.

14 декабря 1825 года он был на Сенатской – и не только. Метался по городу большой черной птицей – ездил в Гвардейский экипаж, где служил его брат Михаил, в казармы лейб-гвардии Московского полка; по свидетельству очевидцев, пытался стрелять в великого князя Михаила Павловича и в генерала Александра Воинова. Когда все было кончено, бежал из Петербурга в надежде навсегда скрыться в Европе. Но чуда не случилось, и подложные документы не помогли: в Варшаве Кюхельбекер был схвачен и доставлен в Петербург в цепях.

Петропавловская, Кексгольмская и Динабургская крепости, Шлиссельбург и Вышгородский замок в Ревеле – из тюремных адресов Кюхельбекера можно составить полноценный путеводитель, по градусу страданий сравнимый с Дантовым адом. Содержали декабриста в одиночных камерах как особо опасного преступника. Книги, бумага и чернила были строжайше запрещены. Затем арестантские роты в Свеаборге. И наконец через десять лет мытарств, когда вероятность сохранить рассудок неуклонно стремилась к нулю, – высылка на поселение в Баргузин.

Кюхельбекер-лицеист.

Статуэтка работы А. М. Ненашевой.

1961

В Сибири он проведет еще десять лет. Женится, обзаведется семьей, будет учительствовать и много писать – в основном критику, но и поэзию не оставит. Со временем шумные гекзаметры уступят место простому, ясному, где-то даже аскетичному слогу – явный признак зрелости, помноженной на мастерство и разочарование:

Горька судьба поэтов всех племен; Тяжеле всех судьба казнит Россию…

К концу своих дней Кюхельбекер ослепнет и в сорок девять лет навечно упокоится на центральной аллее Завального кладбища Тобольска. Могила его сохранилась. Найти ее и сегодня легко…

Декабристы. По рисунку А. С. Пушкина.

1826

Гордый и неуживчивый, Кюхельбекер тем не менее умел влюбляться, любить и дружить. Сам поэт, он остро и тонко чувствовал поэзию в других. Прежде всего, конечно, в Пушкине. По юности случались ссоры, была даже дуэль – эхо донельзя обидной пушкинской эпиграммы. Но Пушкин посвящал лицейскому товарищу и другие стихи. Так, первое из опубликованных – «К другу стихотворцу» – было о нем, о Вильгельме. Кюхельбекер восхищался «Русланом и Людмилой», много размышлял об «Онегине», находя в нем и плюсы, и минусы. И до последнего вздоха, как и когда-то в юности, считал Пушкина первым среди равных:

Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа, Щедрая Матерь, дала, верного друга – мечту, Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен В мире своем; он творец!

Для Пушкина же Кюхельбекер – «брат родной по музе, по судьбам». Их последнюю случайную встречу на почтовой станции Залазы в октябре 1827 года Пушкин описал в дневнике. В одном из конвоируемых по этапу арестантов, «бледном, худом, с черною бородою», он узнал родного Кюхлю: «Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили». Вызволить декабриста Кюхельбекера из тюрьмы было не в его власти. Но он сделал все, чтобы сохранить его для литературы – пусть под псевдонимом, да хоть бы и анонимно. Печатал его стихи в «Северных цветах» и «Литературной газете» Дельвига, пытался получить разрешение на публикацию в собственном «Современнике». Отправлял ему в ссылку книги. Из их переписки до нас дошли только письма Кюхельбекера – полные любви и признательности. Да эти его безутешные строки, написанные в 1837-м на смерть друга:

Итак, товарищ вдохновенный, И ты! – а я на прах священный Слезы не пролил ни одной: С привычки к горю и страданьям Все высохли в груди больной.

«Кюхельбекер являлся предметом постоянных и неотступных насмешек целого Лицея за свои странности, неловкости и часто уморительную оригинальность. С эксцентрическим умом, пылкими страстями, с необузданной вспыльчивостью, он всегда был готов на всякие курьезные проделки».

«…Это горячая голова, каких мало, пылкое воображение заставило его наделать тысячу глупостей, – но он так умен, так любезен, так образован, что все в нем кажется хорошим, – даже это самое воображение; признаюсь, – то, что другие хулят, – мне чрезвычайно нравится. Он любит все, что поэтично».

«Пушкин очень не хотел этой глупой дуэли, но отказаться было нельзя. Дельвиг был секундантом Кюхельбекера и стоял от него налево. Кюхельбекер начал целиться, и Пушкин закричал: „Дельвиг! Стань на мое место, здесь безопаснее“. Кюхельбекер взбесился, рука дрогнула, он сделал пол-оборота и пробил фуражку на голове Дельвига. „Послушай, товарищ, – сказал Пушкин, – без лести – ты стоишь дружбы; без эпиграммы – пороху не стоишь“, – и бросил пистолет».

В. К. Кюхельбекер.

По хромолитографии А. З. Иткина.

1970

Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа, Щедрая Матерь, дала, верного друга – мечту, Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен В мире своем; он творец! Что ему низких рабов, Мелких, ничтожных судей, один на другого похожих, — Что ему их приговор? Счастлив, о милый певец, Даже бессильною завистью Злобы – высокий любимец, Избранник мощных Судеб! огненной мыслию он В светлое небо летит, всевидящим взором читает И на челе и в очах тихую тайну души! Сам Кронид для него разгадал загадку Созданья, — Жизнь вселенной ему Феб-Аполлон рассказал. Пушкин! питомцу богов хариты рекли: «Наслаждайся!» — Светлою, чистой струей дни его в мире текут. Так, от дыханья толпы все небесное вянет, но Гений Девствен могущей душой, в чистом мечтаньи – дитя! Сердцем высше земли, быть в радостях ей не причастным Он себе самому клятву священную дал!

«Не слушай, друг Пушкин, ни тех, ни других, ни журналистов, готовых кадить тебе и ругать тебя, как велит им их выгода, – ни близоруких друзей твоих! Слушайся вдохновения – и от тебя не уйдет ни современность, ни бессмертие!»

«Сегодня день рождения покойного Пушкина. Сколько тех, которых я любил, теперь покойны!

В душе моей всплывает образ тех, Которых я любил, к которым ныне