Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 11)

Метаморфозы эти объяснить трудно, но и замалчивать их невозможно. Потому что какие бы два разных человека ни уживались в князе Вяземском до начала 1840-х годов и в последующие десятилетия, это был один и тот же человек. Пылкий либерал – и радикальный консерватор («раскаявшимся сатириком» назвал его Герцен). «Птенец гнезда Карамзина», ратовавший за свежий ветер в русской словесности, – и непримиримый враг всего нового, что привнесли в отечественную литературу авторы второй половины XIX столетия. Опальный поэт и главный цензор. Во время Польского восстания 1830–1831 годов Вяземский принял сторону тех, кто считал, что Польша имеет право сама выбрать «род жизни». А в начале 1860-х он же приветствовал подавление очередного Польского бунта. Убитый горем товарищ, он скорбно, как священную реликвию, хранил щепки от эшафота, на который взошли пятеро декабристов, провожал в Сибирь Марию Волконскую, отправлял с ней деньги для помощи нуждающимся. А через двадцать с небольшим лет морщился, говоря о «безумном» революционном Западе.

Но перед тем как критиковать или судить одного из этих двоих (нам, потомкам, это свойственно), стоит все же прочитать «Записные книжки», которые князь Пётр Андреевич Вяземский вел с 1813 года до конца жизни. Помимо лавины острот и бесценных историко-биографических свидетельств, в них точно найдутся ответы на многие, еще даже не заданные вопросы. И, конечно же, портрет князя Петра Андреевича будет неполным без ста с лишним дошедших до нас писем, хранящих историю дружбы двух поэтов – Пушкина и Вяземского.

В марте 1816-го в Царском Селе Вяземский и Карамзин заехали вместе с Василием Львовичем Пушкиным к его племяннику. Не склонный к сантиментам, Пётр Андреевич не может скрыть обуявшего его восторга: «Чудо и все тут! Его Воспоминания вскружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картинах… Задавит, каналья!» – это из письма Батюшкову. «Стихи чертенка-племянника чудесно хороши… Какая бестия!.. бешеный сорванец нас всех заест», – а это уже из послания Жуковскому. «Не только читал Пушкина, но с ума сошел от его стихов», – и перед другом Александром Тургеневым Вяземский своих чувств не скрывает.

Последующие отношения Пушкина и Вяземского, наверное, правильнее назвать парадом интеллектов и поединком остроумий. Это были, без сомнения, глубокие взаимные чувства, построенные на фундаменте разума и таланта. Оба смотрели в одну сторону, но каждый выбирал собственный угол зрения, отсюда и частые споры – «до упаду, до охриплости». При этом, как и в случае с Евгением Баратынским, Пушкин не позволял никому в своем присутствии дурно отзываться о друге, подарившем ему эпиграфы к «Онегину» и «Станционному смотрителю», идею и название журнала «Современник». Сам, случалось, втайне критиковал («смелость, сила, ум и резкость; но что за звуки!.. какофония…»), другим же – ни-ни! Критиковал и Вяземский, не упуская случая напомнить о злопамятности Пушкина, в которой тот придерживался «бухгалтерного порядка», и его «патриотической щекотливости». Но и через много лет после ухода друга Вяземский повторял: «Пушкин был всегда дитя вдохновения, дитя мимотекущей минуты. И оттого все создания его так живы и убедительны. Это Эолова арфа, которая трепетала под налетом всех четырех ветров с неба и отзывалась на них песнью…»

Нежная «любовь дружбы» навсегда связала Пушкина и с Верой Фёдоровной Вяземской. С первой их встречи в Одессе она стала наперсницей и утешительницей поэта, хранительницей многих его сердечных тайн. Княгиня проведет с ним его последние минуты в январе 1837-го и доживет до того дня, когда в 1880-м на Тверском бульваре Москвы будет воздвигнут памятник ее любимому «сыну», как она нередко называла Пушкина в письмах к Петру Андреевичу.

Из восьмерых детей Петра Андреевича и Веры Фёдоровны родителей переживет лишь «душа моя Павел» – Павел Петрович Вяземский, тот самый, что еще мальчишкой, преисполненным важностью момента, торжественно встречал со свадебными иконами Пушкина и Наталью Николаевну, приехавших после венчания на Арбат. Дипломату, коллекционеру, литератору и гордому хранителю «Русского Парнаса» Павлу Петровичу тоже повезло с «козырями судьбы», которыми он сумел распорядиться куда как достойно.

Язвительный поэт, остряк замысловатый, И блеском колких слов, и шутками богатый, Счастливый Вяземский, завидую тебе. Ты право получил, благодаря судьбе Смеяться весело над злобою ревнивой, Невежество разить анафемой игривой. Судьба свои дары явить желала в нем, В счастливом баловне соединив ошибкой Богатство, знатный род – с возвышенным умом И простодушие с язвительной улыбкой.

«Я провел нынешнею осенью несколько приятных и сладостно-грустных дней в Михайловском, где все так исполнено „Онегиным“ и Пушкиным. Память о нем свежа и жива в той стороне. Я два раза был на могиле его и каждый раз встречал при ней мужиков и простолюдинов с женами и детьми, толкующих о Пушкине».

«Проза князя Вяземского чрезвычайно жива. Он обладает редкой способностью оригинально выражать мысли – к счастью, он мыслит, что довольно редко между нами».

«Уже при последних издыханиях холеры навестил меня в Остафьеве Пушкин. Разумеется, не отпустил я его от себя без прочтения всего написанного мною. Он слушал меня с живым сочувствием приятеля и судил о труде моем с авторитетом писателя и опытного критика меткого, строгого и светлого, вообще более хвалил он, нежели критиковал…»

Великий меланхолик

Евгений Абрамович Баратынский

(1800–1844)

В полутьме пустого школьного зала главный герой фильма «Доживем до понедельника» задумчиво декламирует:

Не властны мы в самих себе И, в молодые наши леты, Даем поспешные обеты, Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

Сидящая рядом учительница, даром что литературы, строк этих не узнает:

«– Некрасов? Тютчев? Фет?

– Баратынский.

– Ах, Баратынский?! Ну, знаете ли, никто не обязан помнить всех второстепенных авторов…»

Эта хрестоматийная сцена – не только про высокомерную пустоту и интеллектуальную узость собирательного киноперсонажа. Она еще и о реальной трагедии большого художника, уникального таланта, по роковому, до конца не объяснимому стечению обстоятельств оставшегося в истории на вечных вторых ролях. «Поэт пушкинского круга», «поэт пушкинской эпохи», «поэт второго эшелона»… Эти литературоведческие штампы и по сей день заслоняют истинный масштаб поэтической личности Баратынского, которого сам Пушкин ставил не просто вровень с собой, но зачастую и без малейшей ревности – выше себя…

Евгений Абрамович и Сергей Абрамович Баратынские.

По рисунку неизвестного художника.

Конец 1830‑х

Восход его жизни – ясный, незамутненный, наполненный таинственными шорохами тамбовских лесов и ослепительным солнечным светом над плодородными южными полями. Имение Мара, выстроенное отцом, генерал-лейтенантом Абрамом Андреевичем Баратынским, – классический образец «дворянского гнезда», где звучит французская речь, а для Евгения наняли еще и итальянского «дядьку» Джьячинто Боргезе. Александра Фёдоровна, смолянка и фрейлина императрицы Марии Фёдоровны, – страстная мать, буквально врастающая в детей, корнями своими их обвивающая. В восемь лет Евгений уже учится в частном немецком пансионе в Петербурге, готовясь к поступлению в привилегированный Пажеский корпус, откуда одна прямая дорога – к чинам, орденам и наградам.

Рисунок А. С. Пушкина в рукописи статьи «<Баратынский>».

1830

Но светлое будущее рухнуло, так и не наступив. Рухнуло глупо и обидно: в 1814 году Евгения оставляют на второй год за, мягко скажем, посредственные академические достижения, а в 1816-м и вовсе со скандалом исключают – за воровство! Вдохновленный шиллеровскими «Разбойниками», Евгений вступил в тайное школьное «Общество мстителей», которое вело «партизанскую войну» против учителей-поработителей. Поначалу дальше мелкого хулиганства не шло, но в один злосчастный день юный Баратынский вместе с товарищем то ли на спор, то ли из ухарского молодечества похитил у камергера Приклонского, отца своего однокашника (от него и ключ получил) золотую табакерку и пятьсот рублей, которые тут же были потрачены на большой шумный праздник.

Титульный лист поэмы «Наложница»

«Суд» был скор, приговор беспощаден: из корпуса исключить, на службу – гражданскую и военную – не принимать, если только в солдаты. Два года провел он в «ссылке», в смоленском имении дяди – Богдана Андреевича Баратынского. К счастью, «не умер, не сошел с ума», а вот поэтом сделался: первые дошедшие до нас стихи Баратынского на русском языке (первые стихи он писал на французском) датируются 1817 годом. Что ни говори, а роль ссылки в развитии отечественной литературы заслуживает отдельного серьезного осмысления…

Дом поэта Е. А. Баратынского в Москве.

По рисунку Б. Ф. Рыбченкова.

1971

Однако не станешь же до конца дней прятать голову в песок и жить в глуши анахоретом. Особенно если тебе всего девятнадцать! А потому одумавшийся молодой «сиделец» поступает рядовым в лейб-гвардии Егерский полк. И тут ему наконец-то улыбнулась удача. Он знакомится с выпускником Лицея бароном Антоном Дельвигом. Барон-поэт не только отправляет стихи Баратынского в журнал «Благонамеренный» (по своей давней привычке – втайне от автора), но и предлагает снимать на двоих крошечную квартирку. (Все-таки быть рядовым из знатного шляхетского рода куда комфортнее, чем просто рядовым: можно не жить в казарме и в свободное от службы время носить фрак.) Замечательный был год, о котором друзья оставили красноречивый мемуар: