Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 13)

Вы все, делившие со мной И наслажденья и мечтанья, О, поспешите в домик мой На сладкий пир, на пир свиданья!

«Три поэта составляли для него плеяду, поставленную почти вне всякой возможности суда, а еще менее, какого-то осуждения: Дельвиг, Баратынский и Языков. На Баратынского Пушкин излил, можно сказать, всю нежность сердца, как на брата своего по музе. Почти нельзя было сделать при нем ни малейшего замечания о стихах Баратынского, и авторы критик самых снисходительных на певца Эды принуждены были оправдываться пред Пушкиным и словесно, и письменно».

«К чести г. Баратынского, должно сказать, что элегический тон его поэзии происходит от думы, от взгляда на жизнь и что этим самым он отличается от многих поэтов, вышедших на литературное поприще вместе с Пушкиным».

«Едва ли можно было встретить человека умнее его, но ум его не выбивался наружу с шумом и обилием. Нужно было допрашивать, так сказать, буровить этот подспудный родник, чтобы добыть из него чистую и светлую струю. Но за то попытка и труд бывали богато вознаграждаемы».

«Ум тонкий, так сказать, до микроскопической проницательности».

«Он был худощав, бледен, и черты его выражали глубокое уныние».

Гусар на Пегасе

Денис Васильевич Давыдов

(1784–1839)

Пушкину, как известно, «лиру передал» Державин, а Дениса Давыдова благословил на ратные подвиги не кто-нибудь, а лично Суворов. У Александра Васильевича был глаз-алмаз: на смотре Полтавского легкоконного полка, которым командовал бригадный генерал Василий Давыдов, едва взглянув на его девятилетнего сына-постреленка, генералиссимус постановил: будет бойцом и выиграет три сражения. Как в воду глядел! Хотя, конечно, это был скорее «опыт, сын ошибок трудных», чем особый дар прорицания. В противном случае покоритель Альп узрел бы в черноглазом мальчугане не только героя нескольких военных походов, но и будущего прославленного поэта.

Как и большинство его сверстников, Давыдов мечтал о гвардии. Да вот беда – ростом не вышел. В самом что ни на есть прямом смысле слова. Ведь, чтобы попасть в гвардейскую элиту, нужно было иметь не только соответствующее происхождение, но и эталонную внешность. А с этим как раз и вышла загвоздка. И все же он пробился: «Наконец, привязали недоросля нашего к огромному палашу, опустили его в глубокие ботфорты и покрыли святилище поэтического его гения мукою и треугольною шляпою», – не только упрямства и отваги, но и самоиронии Денису Васильевичу было не занимать.

«В Кремле – пожар!» По картине неизвестного художника с оригинала В. В. Верещагина.

Начало XIX века

Необузданное остроумие вскоре сыграет с ним злую шутку. В 1804 году за весьма недвусмысленные политические сатиры – чего стоили одни только басни «Голова и Ноги» и «Река и Зеркало» – он был переведен из гвардии в армию, в Белорусский гусарский полк, расквартированный тогда в Малороссии. Какой удар по самолюбию, да и по репутации тоже: обычно гвардейского мундира лишали в исключительных случаях – за трусость, казнокрадство или карточное шулерство. Известие о ссылке Давыдов перенес мужественно: «Молодой гусарский ротмистр закрутил усы, покачнул кивер на ухо, затянулся, натянулся и пустился плясать мазурку до упаду».

Храбрый партизан Денис Давыдов.

По лубочной картинке.

1812

Через какое-то время неунывающего острослова простили, даже разрешили вернуться в Петербург, а в начале 1807-го он был назначен адъютантом к генералу Петру Ивановичу Багратиону и тут же отправился на первую войну с Наполеоном. Потом были русско-шведская кампания, бои с турками и, наконец, Отечественная война 1812 года, откуда Денис Васильевич вернулся прославленным героем-партизаном, фактически былинным богатырем, в рассказах о подвигах которого правда мешалась со сказочным вымыслом. Лубочными портретами Давыдова – в крестьянском армяке, с окладистой бородой и иконой на груди – украшали и деревенские избы, и знатные дома, причем не только в России. Даже знаменитый шотландский романист Вальтер Скотт повесил в своем кабинете коллекционного оружия гравюру работы английского художника Дениса Дайтона, подписанную «Денис Давыдов. Черный капитан».

Славу лихого рубаки, бесстрашного гусара-партизана, сеющего ужас и смятение в сердцах врагов и наполняющего сладостным томлением души прекрасных дам, как нельзя лучше поддерживали стихи Давыдова – удалые, ухарские и бесшабашные, словно бы нашептанные ему наперебой Марсом и Бахусом…

Я люблю кровавый бой, Я рожден для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, С вами век мне золотой!

…И Купидоном, конечно же…

В нас сердце не всегда желает Услышать стон, увидеть бой… Ах, часто и гусар вздыхает, И в кивере его весной Голубка гнездышко свивает…

Нет ничего удивительного, что лирического героя Давыдова нередко путали с самим автором. Вот и будущая теща Дениса Васильевича, генеральша Чиркова, поначалу ни за что не хотела отдавать свою дочь Софью за «пьяницу, беспутника и картежника». Что, если верить ближайшим друзьям певца-гусара, было абсолютно несправедливо. «Не лишним будет заметить, что певец вина и веселых попоек в этом отношении несколько поэтизировал, – писал князь Пётр Андреевич Вяземский. – Радушный и приятный собутыльник, он на самом деле был довольно скромен и трезв. Он не оправдывал собою нашей пословицы: пьян да умен, два угодья в нем. Умен он был, а пьяным не бывал».

Столь же преувеличены были и слухи о его бесконечных амурах. Если он и разбивал девичьи сердца (известно, что одно время в Давыдова была влюблена старшая сестра Пушкина – Ольга), то и его собственное все больше ныло от безответных чувств. Так, еще в пору армейской службы под Киевом он сделал предложение генеральской дочери Елизавете Злотницкой, но, вернувшись из Петербурга, куда поехал перед свадьбой хлопотать о предоставлении ему казенного имения (и ведь все получилось – Жуковский помог), узнал, что невеста увлеклась другим и видеть его больше не желает…

И да, помимо витальных «зачашных песен», со временем Давыдов начал писать прозу. И последнее, в чем можно заподозрить его «нон-фикшен» – взять хотя бы «Опыт теории партизанского действия», «Воспоминание о сражении при Прейсиш-Эйлау», «Тильзит в 1807 году», «Записки о польской кампании 1831 года», – так это во фривольности!

Всенародная полумифическая слава не прибавляла Давыдову веса и в глазах властей. Цари злопамятны, обидевшись раз – уже не прощают. В 1814-м ему присвоили генеральский чин, чтобы тут же его отобрать – дескать, ошибочка вышла. Потом, правда, вернули, но осадок, как говорится, остался. За год до этого, когда Давыдов отбил у французов Дрезден, его немедленно отстранили от командования: нашлись другие триумфаторы, познатнее да поблагонадежнее, решившие присвоить его подвиг себе. Эту оскорбившую его до глубины души историю Давыдов поведал в статье-воспоминании «Занятие Дрездена», которую в 1836 году они с Пушкиным задумали опубликовать в «Современнике». И что же? Текст был искромсан цензурой до неузнаваемости. Не пощадили и статью «О партизанской войне», а ведь Денис Васильевич был уверен, что она «может пройти бодро и смело мимо Ценсурного Комитета, не ломая шапки…». «Право, кажется, военные цензоры марают для того, чтоб доказать, что они читают», – печально усмехался Пушкин, пытаясь хоть так утешить своего друга и автора.

Дом Дениса Давыдова на улице Пречистенке в Москве.

По картине Е. И. Куманькова.

1996

…Они встретились в Петербурге зимой 1818/1819 года. Но, конечно же, были наслышаны друг о друге задолго до этого. Оба состояли в «Арзамасе» – «Армянин»-Давыдов вместе с П. А. Вяземским и В. Л. Пушкиным входили в «московское крыло» общества, а «Сверчок»-Пушкин – в его петербургское «отделение». Юный Пушкин искренне восхищался «неподражаемым слогом» своего старшего товарища и позже никогда не забывал, что именно Давыдов «дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным» и найти свой собственный поэтический путь, хотя куда как проще и заманчивее было «петь голосом» Жуковского и Батюшкова. Именно у Давыдова Пушкин «подсмотрел», как легко и естественно может звучать в поэзии язык повседневный и бытовой, а Давыдов гордился тем, что, сам того не подозревая, учил юного лицеиста писать «круче», то есть увереннее, звонче, безоговорочнее. «Певец-гусар, ты пел биваки», – восклицал юный поэт, а Давыдов в письме Вяземскому благодарно восхищался: «Ты и Пушкин имеете дар запенить меня, как бутылку шампанского».

В феврале 1830-го Давыдов был среди тех, кто на арбатском мальчишнике провожал Александра Сергеевича в неведомую семейную жизнь. Он же буквально умолял Пушкина продолжить «Онегина»: «Эта прелесть у меня вечно в руках, – тут все для сердца и для смеха». А некогда пылко сетовавший на то, что Давыдов «оставил лавр, оставил розы» и смог «унизиться до прозы», в 1836-м Пушкин отправляет другу свою «Историю Пугачевского бунта» – серьезный военно-исторический труд, который, он знал, будет оценен профессионально и по достоинству.

Узнав об исходе роковой дуэли на Черной речке, Давыдов был раздавлен: «…эта смерть поразила меня! Пройдя сквозь весь пыл наполеоновских и других войн, многим подобного рода смертям я был виновником и свидетелем, но ни одна не потрясла душу мою подобно смерти Пушкина. Грустно, что рано, но если уже умирать, то умирать так должно, а не так, как умрут те…, которые теперь втихомолку служат молебны и благодарят судьбу за счастливейшее для них происшествие. Как Пушкин-то и гением, и чувствами, и жизнию, и смертью парит над ними…»