Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 12)
Ну а где Дельвиг, там, само собой, и Пушкин! «Пушкин, Дельвиг, Баратынский – русской музы близнецы, – вспоминал десятилетие спустя князь Пётр Андреевич Вяземский. – Это была забавная компания: высокий, нервный, склонный к меланхолии Баратынский, подвижный, невысокий Пушкин и толстый вальяжный Дельвиг». Со временем компания эта стала еще более многолюдной: среди друзей Баратынского – Жуковский, Гнедич, Кюхельбекер, Рылеев. Немногословный, не по годам сумрачный и тонко чувствующий поэт всех очаровывает.
Германия. 1830‑е
В начале 1820 года он произведен в унтер-офицеры и переведен в Финляндию. Суровые северные пейзажи музе Баратынского к лицу. В этом «краю гранитном», где «своенравные громады», «синея всходят до небес», поэт создаст свои знаменитые поэмы «Эда» и «Пиры».
Пушкин поджидает «Эду» в михайловском заточении со свойственным ему пылким нетерпением. «Что ж чухонка Баратынского? Я жду», – пишет он брату Льву в ноябре 1824-го. Вслед этому письму летит еще одно: «Торопи Дельвига, присылай мне чухонку Баратынского, не то прокляну тебя». И снова Льву: «Пришли же мне „Эду‟ Баратынскую. Ах он чухонец! Да если она милее моей Черкешенки, так я повешусь у двух сосен и с ним никогда знаться не буду».
1828
Долгожданный экземпляр поэмы прибыл в Михайловское лишь в феврале 1826-го. Восторгу Пушкина нет предела: «Что за прелесть эта „Эда‟! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт, всякий говорит по-своему. А описания лифляндской природы! а утро после первой ночи! а сцена с отцом! – чудо!»
Так искренне восхищаться друг другом способны только большие художники, знающие цену безупречной строке – и своей, и чужой. Баратынский, по словам Пушкина, «наш первый элегический поэт», «он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко». Или вот еще: «Никто более Баратынского не имеет чувства в своих мыслях и вкуса в своих чувствах». Пушкин был настолько влюблен в поэзию друга, что, как пишет П. В. Анненков, «почти нельзя было сделать при нем ни малейшего замечания о стихах Баратынского».
Баратынский, в свою очередь, в восторге от «Бориса Годунова», от «Полтавы», умирает от смеха («ржет и бьется»), читая «Повести Белкина». С «Онегиным» сложнее. Поначалу он называет роман «рисовкой Рафаэля», «живой и непринужденной кистью живописца из живописцев», но после критикует. Хотя, по мнению некоторых литературоведов, его собственная поэма «Бал», опубликованная под одной обложкой с пушкинским «Графом Нулиным», испытала на себе сильнейшее влияние «Онегина».
В январе 1826 года Баратынский, до того произведенный в прапорщики, наконец-то выходит в отставку. И, едва вернувшись на «большую землю», женится в Москве на Анастасии Львовне Энгельгардт, родственнице Дениса Давыдова. Остались в прошлом страсти «юности мятежной» (среди них – пылкое чувство к «Медной Венере» Аграфене Закревской, адресату самой жгучей его любовной лирики). Отныне он – примерный семьянин, со временем – отец девятерых детей, некоторое время – коллежский регистратор в Межевой канцелярии, помещик в подмосковном имении Мураново, доставшемся ему в приданое за Анастасией Львовной. Меланхолия его между тем становится с годами все глубже, все темнее. В свет они с женой практически не выезжают, ведут жизнь тихую, затворническую: «встают в семь часов утра во всякое время года, обедают в полдень, отходят ко сну в девять часов вечера и никогда не выступают из этой рамки».
В январе 1831 года Баратынский мучительно переживает смерть Дельвига: «…потеря Дельвига нам показала, что такое невозвратно прошедшее, что такое опустелый мир, про который мы говорили, не зная полного значения наших выражений». (Игра случая или знак судьбы: вдова Дельвига, Софья Михайловна, через полгода после смерти барона выйдет замуж за младшего брата Баратынского, Сергея Абрамовича.)
В 1837-м погибает Пушкин: «Не могу выразить, что я чувствую; знаю только, что я потрясен глубоко и со слезами, ропотом, недоумением беспрестанно себя спрашиваю: зачем это так, а не иначе?»
Уже после ухода друзей Баратынский издаст «Сумерки»: свой последний поэтический сборник и первую книгу стихов в русской литературе – композиционно выстроенный авторский цикл, где одно произведение словно бы вытекает из другого, дополняя его и идейно продолжая. По такому принципу будут строить свои книги поэты XX века. До Баратынского так не поступал никогда и никто. Современная критика приняла «Сумерки» холодно, а «неистовый» Виссарион Белинский и вовсе разнес в пух и прах. По-видимому, «для всем чужого и никому не близкого» Баратынского это стало последней каплей. В июле 1844 года во время путешествия по Европе он скоропостижно скончался в Неаполе. Кипарисовый гроб с его телом был доставлен в Россию и захоронен в Александро-Невском монастыре Санкт-Петербурга лишь через год – в августе 1845-го.
Так откуда же все-таки это уничижительное «второстепенный»? Эта «непрочитанность», что тянется уже почти два века? На этот вопрос, как водится, лучше всех ответил Пушкин: «…беспечность о судьбе своих произведений, сие неизменное равнодушие к успеху и похвалам… очень замечательны. Никогда не старался он малодушно угождать… он шел своею дорогой один и независим».