Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 14)

Давыдов присоединится к Пушкину совсем скоро – в 1839-м. Последним делом его жизни станет добиться переноса праха любимого командира, Петра Ивановича Багратиона, на Бородинское поле. По иронии судьбы, места, где в 1812 году решалась судьба России и где Багратион принял свой последний бой, принадлежали отцу Давыдова. Здесь же прошло детство будущего певца-гусара. На этот раз Денису Васильевичу повезло: Николай I дал свое высочайшее соизволение на перезахоронение. Но состоялось оно уже без Давыдова.

«Денис Давыдов явился однажды в авангард к князю Багратиону и сказал: „Главнокомандующий приказал доложить вашему сиятельству, что неприятель у нас на носу, и просит вас немедленно отступить“. Багратион отвечал: „Неприятель у нас на носу? на чьем? если на вашем, так он близко; а коли на моем, так мы успеем еще отобедать“».

Тебе, певцу, тебе, герою! Не удалось мне за тобою При громе пушечном, в огне Скакать на бешеном коне. Наездник смирного Пегаса, Носил я старого Парнаса Из моды вышедший мундир: Но и по этой службе трудной, И тут, о мой наездник чудный, Ты мой отец и командир. Вот мой Пугач: при первом взгляде Он виден – плут, казак прямой! В передовом твоем отряде Урядник был бы он лихой. Усач. Умом, пером остер он, как француз, Но саблею французам страшен: Он не дает топтать врагам нежатых пашен и, закрутив гусарский ус, Вот потонул в густых лесах с отрядом — И след простыл!.. То невидимкой он, то рядом То, вынырну опять, следóм Идет за шумными французскими полками И ловит их, как рыб, без невода, руками. Его постель – земля, а лес дремучий – дом! И часто он, с толпой башкир и с козаками, И с кучей мужиков, и конных русских баб, В мужицком армяке, хотя душой не раб, Как вихорь, как пожар, на пушки, на обозы, И в ночь, как домовой, тревожит вражий стан. Но милым он дарит, в своих куплетах, розы. Давыдов! Это ты, поэт и партизан!

«…Обними за меня Жуковского и Дашкова, а Пушкина возьми за бакенбард и поцелуй за меня в ланиту. Знаешь ли, что этот черт, может быть не думая, сказал прошедшее лето за столом у Киселева одно слово, которое необыкновенно польстило мое самолюбие? Он может быть о том забыл, а я помню, и весьма помню! Он, хваля стихи мои, сказал, что в молодости своей от стихов моих стал писать свои круче и приноравливаться к оборотам моим, что потом вошло ему в привычку. Это комплимент и почти насмешка, но самолюбие всякий комплимент, всякую насмешку принимает за истину. Ты знаешь, что я не цеховой стихотворец и не весьма ценю успехи мои, но при всем том слова эти отозвались во мне и по сие время меня радуют».

«В бывших у нас литературных беседах я раз сделал Пушкину вопрос, всегда меня занимавший: как он не поддался тогдашнему обаянию Жуковского и Батюшкова и даже в самых первых своих опытах не сделался подражателем ни того, ни другого? Пушкин мне отвечал, что этим он обязан Денису Давыдову, который дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным».

Ужасен меч его отечества врагам — Ужаснее перо надменным дуракам.

«Смотрите же, чур не забыть меня после жизни моей; мало того, чтобы благодетельствовать мне в течение ее. Я уже некогда говорил о том Вяземскому, Пушкину и Баратынскому, говорю и вам о том же: напишите тогда общими силами некрологию мою и произведите в свет не пролетный листок для Воейковского „Инвалида“, а что-нибудь такое, которое бы осталось надолго. Шутки в сторону и не в похвалу себе сказать, а я этого стою: не как воин и поэт исключительно, но как один из самых поэтических лиц русской армии…»

Кристальная душа

Павел Воинович Нащокин

(1801–1854)

Практически все ближайшие друзья Александра Сергеевича Пушкина так или иначе были связаны с миром литературы. Одни сочиняли, другие анализировали и критиковали, третьи издавали то, что писали первые и вторые, кому-то даже удавалось все это совмещать. Но случались и исключения. Так, не был литератором Павел Воинович Нащокин – хлебосольный московский барин и бонвиван, коллекционер и меценат, беспечный повеса с «кристальною душою», открытою и человечною, готовый впустить в свой дом и сердце каждого, кто в этом нуждался. Однако благодаря своей бескорыстной и верной дружбе с первым поэтом России Нащокин стал безусловным фактом русской литературы. Он не был литератором, и отчего-то кажется, что у нас есть все причины о том сожалеть.

Дом П. В. Нащокина в Воротниковском переулке, 12.

Фотография А. В. Флорковского.

Середина XX века

«Что твои мемории? Надеюсь, что ты их не бросишь, – летел из Петербурга в Москву отчаянный призыв. – Пиши их в виде писем ко мне. Это будет и мне приятнее, да и тебе легче. Незаметным образом вырастет том, а там поглядишь – и другой». Пушкин знал, о чем просил, ведь еще в 1830 году, живя в Москве, уговорил Нащокина надиктовать ему хотя бы начало своей биографии. До нас дошел небольшой фрагмент, в котором Павел Воинович вспоминает своих отца и мать. Рассказ по-гоголевски уморительный, парадоксальный и фантастический: того и гляди на следующей строчке выпрыгнут из-за угла вареники, шлепнутся сами собой в сметану, а оттуда – прямиком читателю в рот. Потому как и верить описанному невозможно, и не верить – не получается: мемории же!

Кольцо, принадлежавшее П. В. Нащокину.

1828

Отца своего, Воина Васильевича, сын (рукою Пушкина) рисует сочными крупными мазками. Крестник императрицы Елизаветы Петровны и будущего императора Петра III, бравый генерал екатерининской эпохи, вспыльчивый и необузданный. Чуть что – в драку. Самого Суворова как-то по щекам отхлестал, а по восшествии на престол императора Павла подал в отставку: «Вы горячи, и я горяч, нам вместе не ужиться». «Государь с ним согласился и подарил ему воронежскую деревню», где Нащокин-старший обзавелся собственным двором с музыкантами, шутами, карлами, целой армией челядинцев и настоящим верблюдом. С особым уважением автор записок вспоминает арапку Марию, служившую при хозяине камердинером: «она была высокого роста и зла до крайности, частехонько дралась она с моим отцом».

В. А. Нащокина.

По картине неизвестного художника.

1830‑е

А пассаж про отношения Воина Васильевича с женой, Клеопатрой Петровной Нелидовой, – так это уже даже и не Гоголь, а какой-то прямо-таки барон Мюнхгаузен собственной персоной: «Отец мой ее любил, но содержал в строгости… Иногда, чтоб приучить ее к военной жизни, сажал ее на пушку и палил из-под нее». Что тут правда, а что порождение необузданной фантазии рассказчика – поди разбери, да и надо ли? Пушкина, во всяком случае, эти «живые картины» пленили, а иначе зачем бы он так настойчиво требовал продолжения?

Веер, принадлежавший В. А. Нащокиной

Начало XIX века

Но, увы, писательство, как, впрочем, и любая другая систематическая служба, требующая сосредоточенности и дисциплины, было Нащокину не по нутру. Ему и письма-то сочинять было в тягость, в чем он, понурив голову, признавался «удивительному Александру Сергеевичу». Возможно, он стеснялся своих далеких от идеала орфографии и грамматики: «Сделай милость, ошибок не поправляй – их много – и меня это будет конфузить». А может, пылкий «Войныч», как называл его Пушкин, просто не мог укротить для бумаги все те многочисленные анекдоты и оказии, роившиеся в его голове: «Как жаль, что я тебе пишу – наговорил бы я тебе много забавного». А роилось их там превеликое множество: «…между прочих был приезжий из провинции, который сказывал, что твои стихи не в моде, – а читают нового поэта, и кого бы ты думал, опять задача, – его зовут – Евгений Онегин».

Нащокин действительно обладал талантом слушать, слышать и подмечать все забавное, необычное, из ряда вон выходящее, о чем судачили вокруг. Известно, что именно он навел Пушкина на сюжеты «Домика в Коломне», «Дубровского» и сам должен был стать героем начатого, но не оконченного романа в стихах «Езерский» и оставшегося лишь в планах «Русского Пелама». Благодаря Нащокину и его жене Вере Александровне, щедро делившимися своими воспоминаниями с первыми биографами Пушкина, нам известно множество бытовых, «семейных» подробностей московской жизни поэта.

Нащокин был однокашником Льва Пушкина и Сергея Соболевского по Благородному пансиону. Там он и познакомился с молодым поэтом, приходившим навещать брата и своего лицейского товарища Вильгельма Кюхельбекера, преподававшего юношам русскую словесность. Учебу Павел Воинович так и не завершил, несколько лет прослужил в гвардии, оставив по себе славу заправского кутилы, не знавшего счета деньгам. Рысаки и экипажи, выписанные прямиком из Вены; бенефисные подарки актрисам; бесценный фарфор, бронза, китайские безделушки – наследнику громадного родового имения все было по карману. Но сколько веревочке ни виться, а конец будет. В 1828 году не стало матери. Умирая, Клеопатра Петровна завещала все свое состояние дочери Анастасии и старшему сыну Василию. Павел же был наказан за непомерное расточительство и беспутность.

С этих пор жизнь его превратилась в настоящие «качели»: стоило появиться деньгам, и он закатывал пиры на всю Москву, «делал добро, помогая бедным, и давал взаймы просящим – никогда не требуя отдачи и довольствуясь только добровольным возвращением… У него чуть не ежедневно собиралось разнообразное общество: франты, цыгане, литераторы, актеры, купцы, подрядчики». Когда же капризная Фортуна поворачивалась к игроку спиной, случалось, что и хлеба было купить не на что. Так, летом 1834-го Пушкин с Соболевским вызволяли друга, его прелестную жену Веру Александровну и новорожденную дочь Екатерину из Тулы, откуда те не могли выехать из-за долгов. Нащокин платил поэту той же монетой: улаживал его карточные долги, расстраивал дуэли, а накануне свадьбы Пушкина подарил ему свой фрак, в котором, как вспоминала много позже Вера Александровна, поэта и похоронили. Пушкин крестил старшую незаконнорожденную дочь Нащокина, Павел Воинович – его сына Александра.