Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 16)

Я не сержусь на едкий твой упрек: На нем печать твоей открытой силы; И, может быть, взыскательный урок Ослабшие мои возбудит крылы. Твой гордый гнев, скажу без лишних слов, Утешнее хвалы простонародной: Я узнаю судью моих стихов, А не льстеца с улыбкою холодной.

Так странно и уж точно нетривиально началась дружба, длившаяся до самой смерти поэта.

С середины 1820-х все литературные дела Пушкина в руках Плетнёва. Бескорыстно, не получая за то ни копейки, он берет на себя переговоры с цензорами, издателями и книгопродавцами, ведет пушкинскую бухгалтерию, исправно отчитывается об исполнении всех мыслимых и немыслимых поручений, подбадривает, вдохновляет: «Онегин твой будет карманным зеркалом петербургской молодежи. Какая прелесть! Латынь мила до уморы. Ножки восхитительны. Ночь на Неве с ума нейдет у меня. Если ты в этой главе без всякого почти действия так летишь и влечешь, то я не умею вообразить, что выйдет после». В общей сложности его стараниями и под неусыпным его надзором в свет выйдут более двадцати книг Пушкина, самим своим существованием опровергая непреложную вроде бы истину, что с друзьями работать нельзя.

Стихи П. А. Плетнёва, вписанные в альбом в Петербурге 12 сентября 1819 года

В письмах они обращаются друг к другу исключительно «милый» и «душа моя», иногда – по несколько раз за страницу. Пушкин уверен, что всегда найдет в Плетнёве того, кто разделит с ним и триумф победы, и черную тоску. Ничего не скрывая, жалуется на унизительную предсвадебную «тяжбу» за приданое с будущей тещей, а вернувшись из Болдина в декабре 1830-го, с детским восторгом раскладывает перед другом свою бесценную «добычу»: «2 последние главы „Онегина“… повесть, писанную октавами… несколько драматических сцен или маленьких трагедий… сверх того… около 30 мелких стихотворений… 5 повестей». «Более многих нежный в дружбе», поэт всегда замечает, если с другом неладно: «Опять хандришь? Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу… Но жизнь все еще богата… были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы».

П. А. Плетнёв.

По гравюре Ф. И. Иордана.

1870

По средам Плетнёв обычно собирал друзей-литераторов, причем не только мэтров, но и студентов, в которых, как некогда Энгельгардт в нем самом, без устали отыскивал ростки способностей и таланта. Именно в передней у Плетнёва с Пушкиным столкнулся юный третьекурсник Иван Тургенев, правда, в смеющемся господине среднего роста, уже надевшем шляпу и шинель, знаменитого поэта не признал, о чем после бесконечно сокрушался. 27 января 1837 года тоже выпало на среду. Плетнёв зашел на Мойку, чтобы забрать друга к себе на вечер. В этот самый момент к дому подъехала карета, из которой вынесли смертельно раненного Пушкина…

После смерти друга и в память о нем Плетнёв будет себе в убыток почти десять лет издавать пушкинский «Современник» и только в 1846 году продаст его Н. А. Некрасову. Редакторского опыта Петру Александровичу не занимать: когда-то он успешно помогал Дельвигу с «Северными цветами» и «Литературной газетой». Но от природы «человек благоволительный», мягкий, избегающий «лобовых атак», он не захочет ввязываться в модные идеологические баталии 1840-х, без участия в которых журналу в то время было уже не выжить. Столь же деликатен он и в своих критических разборах, в которые ушел с головой, оставив в конце 1820-х поэтические штудии. Никогда никого не ругает, никому не ставит на вид (за что нередко ругают и ставят на вид ему самому), предпочитает, «не осуждая плохого, хвалить хорошее». Авторов, которые ему откровенно чужды, просто не замечает, будто их и не существует вовсе. Первооткрыватель И. С. Тургенева, заступник Н. В. Гоголя, один из основоположников жанра биографического очерка, он был вполне счастлив, довольствуясь «беспечной безвестностью». Напрочь лишенный гордыни и тщеславия, Пётр Александрович Плетнёв сделал ставку на тех, кем искренне восхищался и дорожил: «Я буду жить бессмертием мне милых…» И победил! Ну не чудо ли?

Не мысля гордый свет забавить, Вниманье дружбы возлюбя, Хотел бы я тебе представить Залог достойнее тебя, Достойнее души прекрасной, Святой исполненной мечты, Поэзии живой и ясной, Высоких дум и простоты; Но так и быть – рукой пристрастной Прими собранье пестрых глав, Полусмешных, полупечальных, Простонародных, идеальных, Небрежный плод моих забав, Бессонниц, легких вдохновений, Незрелых и увядших лет, Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет. Ты издал дядю моего: Творец Опасного соседа Достоин очень был того, Хотя покойная Беседа И не жалела лик его. Теперь издай меня, приятель, Плоды пустых моих трудов, Но ради Феба, мой Плетнёв, Когда ж ты будешь свой издатель?

«Кроткая тишина его обращения, его речей, его движений не мешали ему быть проницательным и даже тонким, но тонкость эта никогда не доходила до хитрости, до лукавства; да и обстоятельства так сложились, что он в хитрости не нуждался: все, что он желал, – медленно, но неотразимо как бы плыло ему в руки; и он, покидая жизнь, мог сказать, что насладился ею вполне, лучше чем вполне – в меру».

«…Все жаждут. Онегин твой будет карманным зеркалом петербургской молодежи. Какая прелесть! Латынь мила до уморы. Ножки восхитительны. Ночь на Неве с ума нейдет у меня…»

«Я имел счастье, в течение двадцати лет, пользоваться дружбою нашего знаменитого поэта. Не выезжавши в это время ни разу из Петербурга, я был для него всем: и родственником, и другом, и издателем, и кассиром».

«Все товарищи, даже не занимавшиеся пристрастно литературою, любили Пушкина за его прямой и благородный характер, за его живость, остроту и точность ума. Честь, можно сказать, рыцарская, была основанием его поступков – и он не отступил от своих понятий о ней ни одного разу в жизни, при всех искушениях и переменах судьбы своей. Не избалованный в детстве ни роскошью, ни угождениями, он способен был переносить всякое лишение и чувствовать себя счастливым в самых стесненных обстоятельствах жизни. Природа, кроме поэтического таланта, наградила его изумительною памятью и проницательностию. Ни одно чтение, ни один разговор, ни одна минута размышления не пропадали для него на целую жизнь. Его голова, как хранилище разнообразных сокровищ, была полна материалами для предприятий всякого рода».

Калибан сердца моего

Сергей Александрович Соболевский

(1803–1870)

Ближний круг Александра Сергеевича Пушкина, словно затейливый орнамент в калейдоскопе, – многолюден и ярок. Но даже в этом разноцветье образов и характеров фигура Сергея Александровича Соболевского стоит словно бы особняком, не вписываясь не только в весьма обобщенный коллективный портрет друзей поэта, но и в саму его романтическую эпоху. Пылкость, мечтательность, страстность, а уж тем более вертеровская чувствительность – все это не про Соболевского. Деловая хватка, практичность, остроумие с привкусом колкой язвительности, «ноль» сентиментальности и абсолютное пренебрежение светскими приличиями – аристократ по рождению, по духу и жизненным принципам, он принадлежал скорее к деятельным разночинцам второй половины XIX столетия, будто бы опередив время и вобрав в себя отдельные черты еще не родившихся штольцев, базаровых и лопахиных.

Свои слабости, надо сказать, весьма возвышенные, были и у этого Калибана, как в шутку называл его Пушкин (и это, думается, еще не самое «сильное» из возможных обращений, потому как, судя по некоторым письмам поэта к Соболевскому, в выражениях друзья не стеснялись). Достаточно сказать, что Соболевский был страстным библиофилом и обладателем одного из лучших частных книжных собраний в России. Его начитанность, широту взглядов и тонкий вкус – отнюдь не только гастрономический – Пушкин прекрасно знал и ценил. Отдавал должное и деловым качествам – предприимчивость Соболевского не раз сослужила поэту добрую службу. Но главной, думается, была особая внутренняя «химия», притягивающая людей, близких по крови…

Кушетка, принадлежавшая С. А. Соболевскому.

1820‑е

Как и Василий Андреевич Жуковский, Соболевский был незаконнорожденным. Стараниями родителей – московского барина Александра Соймонова и офицерской вдовы Анны Лобковой – мальчик был приписан к сошедшему на нет польскому роду Соболевских. Случай по тем временам вроде бы рядовой, ничего особенного, но осадок остался на всю жизнь. Но если на старшего друга Пушкина «неприглядные» обстоятельства рождения наложили печать неизбывной меланхолии, то младшего (Соболевский родился в 1803 году) заковали в броню колкости и показной заносчивости. Изначально он был приятелем Льва Сергеевича Пушкина, его однокашником по Благородному пансиону в Петербурге, учеником В. К. Кюхельбекера. Там-то, навещая младшего брата и лицейского товарища, поэт и свел с ним знакомство. Их дружбу можно условно разделить на несколько глав – с прологом и эпилогом.

Охотно верится, что Соболевский был несносным подростком. В шестнадцать лет его чуть было не исключили из пансиона. Официально – за вольномыслие, но скорее всего – за банальную дерзость. Кто вступился? Пушкин! Сохранилось письмо к Александру Ивановичу Тургеневу, где он умоляет его замолвить слово за юношу «великих способностей». Через год, отправляясь в Южную ссылку, поэт просит брата Льва и приятеля его Соболевского переписать и подготовить к печати поэму «Руслан и Людмила». Все было исполнено в точности.