Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 17)

Собачья площадка.

1911

Пока Пушкин бродил с цыганами по Бессарабии, писал в Кишинёве и Одессе первые главы «Евгения Онегина» (не забывая про отчеты о набегах саранчи), томился и поэтически мужал в заснеженном Михайловском, Соболевский служил в Московском архиве коллегии иностранных дел. Именно ему принадлежит определение «архивны юноши», увековеченное все в том же «Онегине».

8 сентября 1826 года, узнав, что поэт возвращен из ссылки, Соболевский уезжает с бала у французского посланника и мчится на Старую Басманную, где Александр Сергеевич остановился в доме своего дяди, Василия Львовича Пушкина. У Соболевского Пушкин впервые читает на публике «Бориса Годунова». Соболевский ездит к цензорам за разрешением печатать «Братьев-разбойников» и «Цыган». Между делом расстроит дуэль Пушкина и Фёдора Толстого-Американца и (под грифом «секретно») даст прочесть радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву».

Дружба крепнет, поднимается, как тесто на свежих дрожжах. Пушкин переезжает к Соболевскому в дом Ринкевича на Собачьей площадке (теперь это историческое место закатано в асфальт Нового Арбата), товарищи неразлучны, будто навеки проросли один в другом. Семью поэта это родство душ, прямо скажем, раздражает, одна лишь сестра Ольга добродушно замечает: «Без Соболевского Александр жить не может. Все тот же на словах злой насмешник, а на деле добрейший человек». Позже невзлюбит Сергея Александровича и Наталья Николаевна. Но он и сам не питал к первой красавице теплых чувств, не умея разглядеть в ней ничего, кроме «ветрености и пустоты». Женитьба друга его, закоренелого холостяка, откровенно расстроила: «Наших задушевных теперь ни одного… Да, теперь ни одного уж нет в Москве, ибо Александр Сергеевич женящийся, и Баратынский женившийся – уж не люди».

Но это значительно позже, пока же, в 1826–1827 годах, друзья не разлей вода, объезжая московские ресторации, вынашивают грандиозный план: вместе вырваться за границу, исколесить Европу, надышаться иным воздухом. Но поэт невыездной, в итоге осенью 1828-го Соболевский отправляется в путь один. С ним – небольшой портрет Александра Сергеевича, скопированный Авдотьей Елагиной со знаменитого теперь тропининского оригинала, специально заказанного Пушкиным в подарок другу.

Соболевский отсутствовал пять лет – максимальный срок, отпущенный дворянам для пребывания за границей. Изучал устройство бумагопрядильных мануфактур, чтобы через несколько лет в Петербурге, на Выборгской стороне, открыть собственную. Скупал книги. Вел бурную переписку с оставшимися в России приятелями и знакомыми. Со всеми, кроме… Пушкина. Удивительно, но за время отсутствия они не обменяются ни одним письмом, хотя почти в каждой весточке, отправленной в Россию, поклоны и приветы поэту. Так, летом 1829-го Соболевский напишет В. Ф. Одоевскому из Рима: «26 мая вашего, т. е. 7 июня здешнего, я собственными руками испек весьма изрядно пирог с грибами и съел с Шевыревым (не считая питейного) в честь А. С. Пушкина, вышедшего в этот день на белый свет».

К слову, о пирогах. Соболевский был знатный гурман и в доброй кухне разбирался как никто. Недаром самые знаменитые пушкинские строки, посвященные Соболевскому, больше всего напоминают ресторанный гид или кулинарную книгу:

У Гальяни иль Кольони Закажи себе в Твери С пармазаном макарони, Да яичницу свари. На досуге отобедай У Пожарского в Торжке. Жареных котлет отведай (именно котлет) И отправься налегке. Как до Яжельбиц дотащит Колымагу мужичок, То-то друг мой растаращит Сладострастный свой глазок! Поднесут тебе форели! Тотчас их варить вели, Как увидишь: посинели, Влей в уху стакан шабли. Чтоб уха была по сердцу, Можно будет в кипяток Положить немного перцу, Луку маленькой кусок.

Собачья площадка, 12, квартира С. А. Соболевского.

1826–1827

По иллюстрации из книги «Пушкинская Москва» (М., 1937)

Яжельбицы – первая станция после Валдая.

– В Валдае спроси, есть ли свежие сельди? если же нет,

У податливых крестьянок (Чем и славится Валдай) К чаю накупи баранок И скорее поезжай.

Однако, едва странник воротился домой, дружба вспыхнула с новой силой, будто бы и не расставались. Это Соболевский рассказал поэту о литературной мистификации Проспера Мериме – сборнике «Гузла», вдохновив его тем самым на «Песни западных славян». Ловко расстроил очередную дуэль. Как мог, пытался привести в порядок не только обширную библиотеку поэта, но и его донельзя расстроенные денежные дела.

8 августа 1836 года Соболевский вновь уехал в Европу за оборудованием для своей мануфактуры, на этот раз увозя с собой автограф «Гусара» – в подарок Просперу Мериме. Весть о смерти друга застала его в Париже. Сохранилось письмо П. А. Плетнёву. В нем – весь Соболевский. Его неизбывное горе переплавлено тут в решительное действие. На нескольких страницах – подробнейший «бизнес-план»: как гасить долги, что делать с рукописями – изданными и неизданными, как составить капитал, обеспечивающий будущность детей. Ничего не забыл, все учел – до копейки.

Его последующая жизнь – он переживет Пушкина на тридцать три года – будет посвящена строительству памятника другу. Не бронзового, не мраморного – памятника воспоминаний. Он отдаст для публикации все хранившиеся у него пушкинские автографы, оставит мемуары об их дружбе и убедит многих, кто знал поэта, сделать то же самое.

Круг приятелей его поздних лет широк. Тут и Тургенев, и Толстой, и Рубинштейн. Но осенью 1870 года Соболевский покинет этот мир одиноким стариком, унося в сердце слова, сказанные после дуэли на Черной речке В. А. Соллогубом. Слова, ставшие для одного из ближайших друзей поэта и поводом для гордости, и вечным проклятьем: «Я твердо убежден, что если бы С. А. Соболевский был тогда в Петербурге, он, по влиянию его на Пушкина, один бы мог удержать его. Прочие были не в силах».

«Сегодня вечером меня посетили три моих ученика, чтобы попрощаться: Соболевский, Глебов и Пушкин, брат моего несчастного друга. Добрые мальчики очень смягчили мое сердце; представьте себе: они отрезали прядь моих волос на память».

«Здесь Пушкин, но не Лев и не Василий Львович, а Alexandre, с которым мы сделались неразлучны. С тех пор, как я с ним сблизился, он мне нравится более прежнего, ибо он в моем роде. Любит себя показывать не в пример худшим, чем он на деле…»

«Отличительною чертою Пушкина была память сердца; он любил старых знакомых и был благодарен им за оказанную ему дружбу – особенно тем, которые любили в нем его личность, а не его знаменитость; он ценил добрые советы, данные ему вовремя, не вперекор первым порывам горячности, а сообразно с светскими мнениями о том, что есть честь и о том, что называется честью».

«Известный Соболевский (молодой человек из московской либеральной шайки) едет в деревню к поэту Пушкину и хочет уговорить его ехать с ним за границу. Было бы жаль. Пушкина надобно беречь как дитя. Он поэт, живет воображением, и его легко увлечь. Партия, к которой принадлежит Соболевский, проникнута дурным духом…»

А. С. Пушкин. По картине А. П. Елагина с оригинала В. А. Тропинина.

1827

«Соболевский, тот самый, которого я увидел в первый раз у Смирдина с Пушкиным, и с которым я познакомился впоследствии, запугавший великосветских людей своими меткими эпиграммами и донельзя беззастенчивыми манерами, приобрел себе между многими из них репутацию необыкновенно умного и образованного человека. Житейского ума, хитрости и ловкости в Соболевском действительно много, что же касается до образования… то образование его, кажется, не блистательно: он умеет при случае пустить пыль в глаза, бросить слово свысока, а при случае отмолчаться и отделаться иронической улыбкой. Соболевский принадлежит к тем людям, у которых в помине нет того, что называется обыкновенно сердцем, и если у него есть нервы, то они должны быть так крепки, как вязига. Это самые счастливые из людей. Им обыкновенно все удается в жизни. Для людей мягкосердых и нервических такого рода господа нестерпимы».

«Этот был остроумен, даже умен и расчетлив и не имел никаких видимых пороков. Он легко мог бы иметь большие успехи и по службе, и в снисходительном нашем обществе, но надобно было подчинить себя требованиям обоих. Это было ему невозможно, самолюбие его было слишком велико».

«Соболевский в курсе всех наших семейных дел: у Александра нет от него тайн и благодаря ему он читал письма, которые ты ему писал. У него часто не хватало терпения, тогда Соболевский их ему дочитывал и заставлял на них обращать внимание…»

«Помню я, как однажды Пушкин шел по Невскому проспекту с Соболевским. Я шел с ними, восхищаясь обоими. Вдруг за Полицейским мостом заколыхался над коляской высокий султан. Ехал государь. Пушкин и я повернули к краю тротуара, тут остановились и, сняв шляпы, выждали проезда. Смотрим, Соболевский пропал. Он тогда только что вернулся из-за границы и носил бородку и усы цветом ярко-рыжие. Заметив государя, он юркнул в какой-то магазин, точно в землю провалился. <…> Мы стоим, озираемся, ищем. Наконец видим, Соболевский, с шляпой набекрень, в полуфраке изумрудного цвета, с пальцем, задетым под мышкой за выемку жилета, догоняет нас, горд и величав, черту не брат. Пушкин рассмеялся своим звонким детским смехом и покачал головою. „Что, брат, бородка-то французская, а душенька-то все та же русская?“»