Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 18)
Неистовая Эрминия
Елизавета Михайловна Хитрово
(1783–1839)
Елизавета Михайловна Хитрово, дочь фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, полумер не признавала. Уж если отдавалась какой-то страсти, то со всей возможной, но чаще – невозможной пылкостью. Кипучая, бьющая через край, ее энергия хоть и граничила с экзальтацией, не раз выручала многочисленных друзей Елизаветы Михайловны, особое место среди которых занимал Александр Сергеевич Пушкин. Ее образ жизни вызывал пересуды, над ней нередко посмеивались, но при этом ее любили. И право слово, было за что!
1838
Девицы Голенищевы-Кутузовы – Прасковья, Анна, Елизавета, Екатерина и Дарья – невестами были завидными и сделали блестящие партии. Елизавете достался в мужья остзеец Фёдор (Фердинанд) фон Тизенгаузен: льняные кудри, точеный греческий профиль, а в придачу ко всем прочим достоинствам еще и эполеты флигель-адъютанта свиты Его Императорского Величества. Свадьбу почтила своим присутствием вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, при которой Елизавета состояла во фрейлинах. Кутузов зятя обожал: «Ежели быть у меня сыну, то не хотел бы иметь другого как Фердинанд». И Елизавета от мужа без ума. Одна за другой рождаются дочери – Екатерина и Доротея. Но когда начинается война с Наполеоном, юная жена, не раздумывая, оставляет детей в России, а сама отправляется вслед за армией, где сражаются ее муж и отец.
1825
Однако какой бы сильной и самоотверженной ни была ее любовь, Фёдора Ивановича она не уберегла. 2 декабря (20 ноября) 1805 года под высоким небом Аустерлица Кутузов ранен, а Тизенгаузен – тонкий, как струна, прекрасный, как античный бог, – со знаменем в руках ведет батальон в атаку. Через несколько дней он умрет от ран, чтобы спустя полвека воскреснуть в образе Андрея Болконского на Аустерлицком поле. Увы, Елизавета Михайловна «Войну и мир» Л. Н. Толстого не прочтет: ее не станет, когда будущему автору романа-эпопеи будет всего одиннадцать лет…
1840
После героической гибели Тизенгаузена молодая вдова безутешна. Отец, зная за ней склонность к экстатическим жестам, даже опасается за ее жизнь и в письмах увещевает не сотворить над собой ничего богопротивного, помнить о дочерях. Елизавета оправляется долго, но природа все же берет свое, и в 1811 году она вновь выходит замуж – за генерала Хитрово – и через несколько лет вместе с детьми отправляется за ним во Флоренцию, куда Николай Фёдорович назначен временным поверенным в делах России.
Второй супруг Елизаветы Михайловны также не лишен внешней приятности (и, судя по портретам, очень похож на Тизенгаузена), а еще он – тонкий ценитель искусства, собиратель античной скульптуры, ваз и гемм (в 1852-м его богатая коллекция поступит в фонды Эрмитажа). Супруги живут на широкую ногу, стремительно обрастают обширными европейскими знакомствами, среди их друзей – прусский король Фридрих Вильгельм III и наследный бельгийский принц Леопольд. Но чем выше взлет, тем оглушительнее падение: Хитрово отправлен в отставку (и его непомерное расточительство – не последняя тому причина), часть имущества приходится продать. Не выдержав удара, и без того слабый здоровьем посланник умирает.
Елизавета Михайловна вновь остается одна. Перебирается в Неаполь, превращает свой дом в настоящий русский культурный центр. Выдает младшую Долли – ослепительную красавицу – за австрийского посланника Карла-Луи Фикельмона (жених на двадцать семь лет старше невесты, злые языки называют мать, согласившуюся на этот брак, «серым торгашом», но, несмотря на это, пара проживет долгую счастливую жизнь).
В 1823 году Елизавета Михайловна ненадолго приезжает в Россию, где ей, наследнице князя Кутузова-Смоленского, назначают более чем уважительную пенсию и вдобавок ко всему выделяют значительный земельный надел в солнечной Бессарабии. На излете 1826-го Хитрово со старшей дочерью Екатериной окончательно возвращается в Петербург. Долли с мужем присоединятся к ним чуть позже. А летом 1827-го Елизавета Михайловна знакомится с Пушкиным.
Ей сорок четыре года. По меркам сегодняшнего дня – цветущая молодость. Однако у XIX столетия свои представления о возрасте, до которых, впрочем, Елизавете Михайловне нет ровным счетом никакого дела. Она носит глубокое декольте (с легкой руки Соболевского, ее за глаза называют Лизой голенькой) и по утрам, а для нее это около четырех часов пополудни, принимает гостей, лежа в постели: «Нет, не садитесь в это кресло, это – Пушкина; нет, не на этот диван, это место Жуковского; нет, не на этот стул – это стул Гоголя; садитесь ко мне на кровать – это место для всех».
Пушкину – двадцать восемь. Меньше года назад он вернулся из ссылки и теперь хочет жить без оглядки и дышать полной грудью. В светском салоне Елизаветы Хитрово, где собирается политический и интеллектуальный цвет Петербурга, он, как в передовой газете, находит все, чего жаждет: свежие европейские новости, небанальные умозаключения, любопытнейшие дискуссии без переходов на личности, тонких ценителей своего таланта и обожающую его хозяйку, которая, кроме всего прочего, с радостью снабжает его книжными новинками и потчует занимательными подробностями из жизни своего отца и его окружения. А до всего подлинного и исторического Пушкин, как известно, большой охотник.
С не меньшим удовольствием Александр Сергеевич ездит и в салон Долли Фикельмон – столь же пышный и интеллектуальный, как и гостиная ее матери. Долгое время даже серьезные исследователи пушкинской биографии склонны были считать, что поэта и мадам Фикельмон связывало нечто большее, чем просто светская дружба. Якобы Пушкин сам признался Павлу Нащокину, а тот пересказал эту пикантную новеллу одному из первых пушкинистов – Петру Бартеневу. Правда это или романтический миф – ведомо лишь двоим участникам этой возможной истории (да и Нащокин, как мы уже знаем, рассказчик увлекающийся, а потому не всегда достоверный). Доподлинно же известно, что Долли Фикельмон всегда тепло отзывалась и о самом Пушкине – «прекрасном таланте, полном творческого духа и силы», и о Наталье Николаевне «с лицом Мадонны» и «страдальческим выражением лба», которое «заставляет… трепетать за ее будущность». Долли не зря окрестили Флорентийской Сивиллой, иногда она действительно умела прозревать грядущее…
Но вернемся к Елизавете Михайловне. Свою «судорожную нежность» к Пушкину она, как и свои обнаженные плечи, не скрывала: «Ваше бледное лицо – одно из последних впечатлений, оставшихся у меня в памяти…», «вы заставили меня трепетать за ваше здоровье…», «я буду ликовать при виде одного лишь вашего почерка». Узнав о скорой свадьбе Пушкина, Хитрово безутешна: «Я боюсь за вас: меня страшит прозаическая сторона брака! Кроме того, я всегда считала, что гению придает силы лишь полная независимость… что полное счастье… убивает способности, прибавляет жиру и превращает скорее в человека средней руки, чем в великого поэта!»
Пушкин относился к этой страсти не без иронии и в разговорах с князем Петром Андреевичем Вяземским называл Хитрово то Пентефреихой, намекая на ветхозаветное предание о сладострастной хозяйке молодого раба Иосифа, то Эрминией – по имени героини поэмы Торквато Тассо, безнадежно влюбленной в юного Танкреда. При этом отношений с пылкой Елизаветой Михайловной не разрывал, исправно и крайне учтиво отвечая на ее страстные послания. «Скажи Пушкину, что он плут, – притворно возмущался Вяземский в письме к жене. – Тебе говорит о своей досаде, жалуется на Эрминию, а сам к ней пишет…»
Действительно, писал – до последнего. И с удовольствием слушал ее суждения о европейских делах, одалживался французскими книгами и, возвращая их, не скупясь делился своими размышлениями о прочитанном. Она же, «чуждая всякого эгоизма», бросалась за него в бой, публично защищая «Онегина» от журнальных нападок, пользуясь своими безграничными связями, хлопотала за попавшего в очередную передрягу Льва Пушкина. Ей не было жалко ни времени, ни сил, ни собственного безмятежного покоя. Даже едкий Вяземский склонял голову. Пушкин, язвительный, но чуткий, знал это и ценил рядом с собой искреннюю «душу, способную все понять и всем интересоваться».