Анна Хрусталева – 13 друзей Пушкина (страница 10)
Раскаявшийся Асмодей
Пётр Андреевич Вяземский
(1792–1878)
Ах, какие карты сдала ему судьба! Все тузы, и все козырные… По отцу Андрею Ивановичу – самый что ни на есть Рюрикович, прямой потомок Владимира Мономаха. Белая кость, голубая кровь. Наследство матери-ирландки Дженни О̕Рейли и того богаче: рыжие кудри и в легенду вошедшее, какое-то нечеловеческое остроумие. Это он первым высказался о «квасном патриотизме», он же утверждал, что суровость российских законов «умеряется их неисполнением» и доводил до белого каления некоторых литераторов, заявляя, что «мыслящие люди не пишут, а пишущие – не мыслят».
Князь Пётр Андреевич Вяземский – «язвительный поэт, остряк замысловатый», старший друг Александра Сергеевича Пушкина, один из важнейших для него людей и при этом – одна из самых противоречивых фигур своего времени.
1817
История его родителей стоит, конечно же, отдельного рассказа. В двадцать один год – полковник, в двадцать пять лет – уже генерал-майор, Андрей Иванович Вяземский владел латынью, французским, немецким, английским, но ни на одном из этих языков не знал слова «нет». При своей оглушительной красоте и поистине восточных богатствах признавал лишь покорное его воле «да». В 1782 году двадцативосьмилетний князь отправляется в большое европейское путешествие. Живет на широкую ногу, дает балы и крутит романы. И в один прекрасный день встречает во Франции Дженни Квин, в девичестве ОʼРейли. То, что рыжеволосая красавица замужем, его нисколько не смущает. Он увозит ее в Россию, с огромным трудом, но все же добивается для нее развода, при этом насмерть ссорится с собственным отцом, который так и не признал невестку – чужую «мужнюю жену» да вдобавок ко всему еще и католичку. Несмотря на столь мелодраматичную завязку, брак Андрея Ивановича и Евгении Ивановны оказался счастливым, хотя и недолгим. Дженни умерла, когда ее сыну Петру было всего десять, Андрей Иванович пережил ее лишь на пять лет.
1826
В конце 1820-х князь Пётр Андреевич через своего друга Александра Тургенева попытался было разыскать родственников матери. Из этой затеи, увы, ничего не вышло, возможно потому, что, согласно статистике, фамилию О̕Рейли носит чуть ли не каждый десятый ирландец.
В год рождения сына Андрей Иванович Вяземский покупает подмосковную усадьбу Остафьево, которую позже с легкой руки Александра Сергеевича Пушкина станут называть Русским Парнасом. Николай Михайлович Карамзин, женатый на Екатерине Андреевне, старшей сводной сестре Петра, пишет здесь свою «Историю государства Российского». И в московском доме Вяземских, и в Остафьеве собираются все, о ком теперь мы читаем в учебниках: первый морской министр и один из основоположников Черноморского флота адмирал Николай Мордвинов; крестник Екатерины Великой, директор Эрмитажа граф Дмитрий Бутурлин; будущий обер-прокурор Святейшего Синода, а на тот момент опальный молодой князь Александр Голицын. И, конечно, все сливки высшего поэтического общества: Василий Жуковский, Константин Батюшков, Денис Давыдов, Василий Пушкин. Позже, словно бы растеряв где-то всю свою светскую холодность и надменность, на сцене здешнего домашнего театра будет блистать беззаботный Александр Грибоедов. Вот это университеты! Неудивительно, что в такой компании одаренный от природы юноша вырос превосходным поэтом, зорким публицистом, беспристрастным, глубоким критиком.
1974
Но если провидение, не скупясь, отмеряет тебе столь щедрый стартовый капитал, а потом еще и невероятно долгий век (родившийся при Екатерине II, Вяземский всего трех лет не доживет до восшествия на престол ее праправнука Александра III), стоит быть готовым к тому, что и испытаний на этом пути будет уготовано немало. И ладно бы только огнем, мечом и медными трубами. Как выяснилось, испытания на внутреннюю стойкость, верность убеждениям и честность перед самим собой пройти порой бывает куда сложнее…
1820-е
Проучившись два года в Петербурге, юный князь вернулся в Москву, где с ним занимаются профессора Московского университета. «Я был между двух огней: отец хотел видеть во мне математика; Карамзин боялся увидеть во мне плохого стихотворца. Он часто пугал меня этой участью. Берегись, говаривал он: нет ничего жалче и смешнее худого писачки и рифмоплета. Первые опыты мои таил я от него…» – позже вспоминал Вяземский. И правда, таил: хотя в 1808-м и опубликовал стихотворение «Послание к… в деревню» в «Вестнике Европы» (в это время журналом заведовал Жуковский), подписать его своим именем все же не решился. Лишь в 1816-м на вечере у Александра Тургенева набрался смелости продекламировать собственные строки перед наставником. И наконец-то получил его благословение: «Теперь уже не буду отклонять вас от стихотворства. Пишите с Богом». Однако можно предположить, что внушения Карамзина не прошли для него даром, и Пётр Андреевич, один из первых членов «Арзамаса», его недремлющий и беспощадный Асмодей, так и не начал относиться к своим поэтическим штудиям всерьез и уж точно не видел в них главное свое предназначение, но лишь один из многочисленных «публицистических» инструментов. Вяземский писал много, но стихи свои частенько терял, то и дело просил Пушкина восстановить их по памяти, а первый и единственный прижизненный сборник выпустил только в 1862 году.
1971
Начиная свой путь как наследник «легкой» французской поэзии с ее куплетами, посланиями, эпиграммами, короткими изысканными «виньетками» в альбомы, со временем князь все больше склоняется к либеральным поэтическим высказываниям – острым, бесстрашным, взывающим к справедливости и уж точно небезопасным. Его элегию «Негодование» в III отделении[1] называли не иначе как «катехизисом заговорщиков». А «Русским богом» (1828), впервые опубликованным в 1854 году в лондонской типографии А. И. Герцена, восхищался Карл Маркс.
1849
Ополченцем князь Пётр прошел Бородино, слушал столь многое сулившую речь Александра I в польском Сейме, принял участие в составлении записки царю об отмене крепостного права, перевел французский проект конституции П. И. Пешар-Дешана, не раз лично встречался с императором и обсуждал с ним возможные реформы. Его горячее «вольтерьянское» сердце требовало перемен, верило в них, и тем сильнее ударили по нему политические «заморозки» начала 1820-х.
Прослужив четыре года в «вольнодумной» Варшаве, в 1821-м неблагонадежный князь отстранен от службы с особо унизительным для него уточнением: въезд в Польшу ему отныне запрещен. Оскорбленный до глубины души, Вяземский подает в отставку, отказывается от придворного звания камер-юнкера и уезжает в Москву, где за ним устанавливают тайный надзор. Теперь он «свободный журналист». Сотрудничает с «Московским телеграфом», «Полярной звездой», «Литературной газетой» Дельвига, пишет критические разборы, переводит, готовится засесть за роман. Но душой он в Петербурге: корит приближенного к царю Жуковского, который отказывается «бросить служение идолов» и порвать со двором, вникает во все дела друзей-декабристов, хотя формально ни в одном из тайных обществ не состоит. Его не будет на Сенатской площади, в истории он останется как «декабрист без декабря», что не помешает Николаю I бросить едкое: «Он не попался только потому, что был умнее и осторожнее других».
Вторая половина 1820-х обернулась для Петра Андреевича нестерпимыми арктическими морозами. На него открывается самая настоящая «общественная охота» – ату, ату его! Он всерьез размышляет об эмиграции: «Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена, мне в ней душно, нестерпимо…» Он пишет царю «Записку о князе Вяземском, им самим составленную» – «исповедь», как сам ее называет, а на деле безупречно выстроенную речь опытного адвоката, спокойно и деловито отметающего всю возведенную на него напраслину, все лживые обвинения. И император дает князю второй шанс: в 1830-м он принят на службу чиновником особых поручений при министре финансов и возвращен в Петербург.
Конец 1800
Несмотря на стремительный карьерный взлет (со временем практически вся внешняя торговая политика России окажется в его руках), к «финансовой» службе князь относится весьма скептически. Но при всем своем уме и проницательности не замечает, что в какой-то момент все, против чего прежде он выступал открыто и непримиримо, теперь становится нормой, предметом неустанных забот и делом жизни. Идеалы молодости сброшены, как жмущий в плечах сюртук, скручены в небрежный узел и заброшены в самый темный угол, куда свет памяти не достигает. Сенатору, товарищу министра народного просвещения, руководителю Главного управления цензуры, члену Государственного совета и приближенному царской семьи они уже без надобности.