Анна Грэйс – Стороны медали (страница 5)
Я не заметила, как он перешел на крик. Кажется, он и сам не заметил. Договорив, мужчина еще больше отвел собаку назад, пропуская меня. Я почти бегом сбежала с первой лестницы и почти скатилась со всех оставшихся. Никто за мной не гнался, только Кир лаял наверху.
Не так я хотела с ним поговорить… И почему он сорвался на меня именно сейчас? Неужели тоже думает о той трагедии?
– Как мне все это надоело, – причитала Оля, недовольно поджав губы. В отличие от Люды, которая сейчас сидела и плакала навзрыд, Оля максимально зажалась, закрыв собственные чувства в далеком ото всех, даже от нас, углу. Я не понимала, какой сестре я нужна больше: Люде, с головы которой я вот уже пять минут пыталась убрать овсянку, или Оле, которая молчаливо избивала кулаками стену, сбив все костяшки до крови. Сейчас уже был урок, и наш класс, похоже, еще не знал о том, что на перемене на Люду вылили компот, кашу и закидали хлебом, когда она спустилась в столовую просто выпить воды. Мы и сами-то узнали просто благодаря тому, что Люда нас позвала. Я болтала с Сашей, Оля дописывала конспект по географии, и в целом ничего не предвещало беды. Неожиданно у нас обеих запищали телефоны, и мы, не сговариваясь, рванули в столовую под трель звонка на урок. Сзади меня кричал Саша, на подоконнике осталась тетрадь по географии, но нам было все равно. Пока что еще никто не прибежал, но мы с Олей уже увидели фотографии Люды, которые девчонки из 7 «А» сделали.
Красная от слез, с просвечивающей белой блузкой из-за пятна компота, с открытым от рыданий ртом, со стекающей с волос овсянкой, с кусками хлеба повсюду, сестра на фотографии представала в худшем свете из всех возможных.
– Надо сказать Егору Андреевичу, – миролюбиво предложила я, пытаясь немного сгладить обстановку.
– А толку-то?! – Рявкнула Оля. – Мы полгода мучаемся с этими издевательствами, все время обращаемся ко всем за помощью, тебе еще не надоело?! Разве ты не видишь, что нашему классному руководителю все равно? Пару раз никто не смог доказать, что над нами действительно издеваются, и все забили!
Поспорить с Олей было сложно. Действительно, издевательства постепенно достигали своего предела. Несколько раз нас поджидали толпой, закидывали мусором, выливали на нас газировку, чай, кидались большими бутылками с водой, оставляя синяки и ссадины, но все время – не под камерами. Без свидетелей.
В школе приставали мало, свидетелей было слишком много. Камеры были. Но не в туалете. Мы старались всегда ходить втроем, чтобы можно было дать отпор хотя бы минимально, но эпизодически не хватало и этого. В первый раз, когда нас встретила толпа из семи девчонок из разных классов, я сначала не поняла, что происходит. Среди них были и наши подруги, с которыми мы классно проводили время, переписываясь в общем чате или на прогулках летом.
– Девочки, привет! – прокричала Люда, радостно улыбаясь. – Как здорово, что мы встретились! О, Маша, ты ведь в девятом классе? Ты уже готовишься к ежегодному школьному балу выпускников? У нас есть Даша, девочка, очень…
– Люда, они тебя не слушают, – тихо проговорила Оля, загораживая нашу младшую собой. – Чего вам надо?
– До нас дошли слухи, что вы что-то замышляете против всех нас, – зло прошипела та самая Маша, к которой обратилась Люда. – Вы заглядываетесь на наших парней, да? Но у вас ничего не выйдет! Или, вы, может, вы решили стать законодателями моды? Ваши детдомовские тряпки никуда не годятся! И с каких пор все вокруг начали думать, что вы – самые умные, раз из-за вас весь ваш класс взял к себе Егор Андреевич?!
Я запуталась. Виноваты мы, парни этих девчонок или Егор Андреевич? Или во всем этом нет никакой логики, но нам почему-то придется отдуваться?
– Маш, ты сама себя слышишь? – Оля вдруг так устало вздохнула, словно это был не первый их нападок в наш адрес, а уже сотый. К сожалению, до рокового дня около сотни издевательств нас и ожидало. – Ты несешь какой-то несвязный бред. Какие парни, какая мода, при чем здесь вообще Егор Андреевич?
Но вместо ответа нас впервые закидали камнями, бутылками, какими-то кожурками. С тех пор больше никто не пытался пояснить свои действия, на нас просто наседали со всех сторон. Поджидали за углом, писали жуткие записки, вылавливали по одиночке, утаскивали в туалет…
С первого класса, когда Саша за меня впервые вступился, и до первого проявления насилия в наш адрес мы общались, конечно, но нельзя сказать, что очень много. Он всегда был как будто рядом, но постепенно находил новых друзей, и не только в нашем классе. Но в первый день, когда мы, побитые, вернулись в детский дом, когда нас осмотрела медик, с нами переговорила Наталья Владимировна, мы отмылись и пошли спать, я написала Саше.
Он приехал на скейте, перелез через забор, минуя дядь Сережу, нашего охранника, каким-то невероятным образом проник к нам в комнату, забравшись по водопроводной трубе. Я не представляю, как он это все осуществил, но спустя тридцать минут после моего сообщения он стоял на нашем балконе и стучался в закрытую стеклянную дверь. В тот миг мне было не до влюбленности, но какое-то странное теплое чувство, вызывающее в сердце трепет, поселилось внутри меня. Наверное, именно благодаря ему я держалась все это время.
Когда Люде пришла первая записка с угрозой расправы, если она еще раз наденет такую белую блузку, под которой виден белый лифчик, я испугалась не на шутку. До сих пор помню, как задрожали мои пальцы, держащие в руках смятую записку, неожиданно появившуюся на парте сестер (они всегда сидели вместе, а я сидела одна позади них).
– Тань, что там? Скажи, что кто-то просто решил пожелать нам хорошего дня, – Люда взмолилась, но на фоне всего происходящего мы все, я думаю, понимали, что ничего хорошего в этой записке быть не может.
Оля почти выхватила бумажку из моих рук, но ее опередил Паша, возникший из ниоткуда. Тогда он был ниже меня на полголовы, худой, с вечно непослушной рыжей копной волос. Но уже в тот момент – надежный. Лучший друг Саши, он быстро узнал о том, что происходит, и стал как бы Сашу замещать. То есть старался всегда тоже быть как можно ближе к нам.
Пашу трогать опасались. Знали, что у его родителей большое влияние в обществе. Да и Сашу начали недолюбливать с того момента, как он начал чаще оказываться рядом с нами. Тогда и начал наш класс закрываться от остальных ребят. Мы знали, что среди всей школы есть, скажем так, нормальные, но, раз они не ЗА нас, то, будем считать, что они ПРОТИВ. Нейтралитет не работает во время школьного буллинга. Сохраняя принцип невмешательства, ты делаешь только хуже.
– Отдай записку, Паша, – рыкнула Оля, которая тоже была выше одноклассника. Мы, трое сестер, развивались как бы параллельно друг другу. Люда уже начинала плакать. Она догадалась, что на такой бумажке, которую силой пытаются разделить ее сестра с одноклассником, вряд ли написано признание в любви.
– Какую записку? – Паша так ловко смял бумажку и проглотил ее, что мы сначала даже не поняли, что произошло. – Спасибо за перекус, девчонки. Я всегда мечтал попробовать бумагу.
Первым прыснул Саша, который стоял, как оказалось, позади меня. В седьмом классе он был со мной одного роста, и я, обернувшись, столкнулась с ним нос к носу. Я не просто покраснела, все мое лицо залилось краской, я почувствовала, как предательски загорелись щеки, сделала шаг назад…
И тоже рассмеялась. Разумеется, Оля юмора не оценила.
***
Постепенно нас охватывало состояние тяжелого равнодушия ко всему происходящему вокруг нас. Когда мы в октябре пожаловались впервые, с проверкой пришли в детский дом, где мы жили. Наталья Владимировна, конечно, стойко выдержала все допросы, все проверки, все доносы, однако мы слышали, как уже глубокими вечерами она плакала в своем кабинете, не в силах подняться с кресла и уйти домой. До самого ноября длилась вся эта история, и весь период никто нас не трогал. Со мной рядом стал еще чаще ходить Саша, отпугивая своим грозным видом всех наших обидчиков.
После к нам начала приходить Анна Григорьевна, старшая дочь Натальи Владимировны. Иногда у нее даже получалось забрать нас из школы на машине, и тогда ни у кого не было возможности подловить нас в переулке или пойти за нами следом. Но потом, когда детский дом оставили в покое, издевательства вернулись. В ноябре на нас выливали помои из туалета, закидывали едой, пытались «макать» в унитаз, и это уже было сложно оставить без внимания. Родители из нашего класса написали официальное заявление в прокуратуру с требованием проверить школу и администрацию на потакание насилию и буллингу, но как только в школе появился прокурор, нам вместо «физического» насилия досталось насилие психологическое. Нам и до этого постоянно подбрасывали бумажки с угрозами, которые становились с каждым разом все страшнее, а тут стали присылать и анонимные сообщения в мессенджерах с подробным описанием того, что с нами сделают, как только поймают…
Пока Иннокентьевна была исполняющей обязанности директора, нам не было спокойной жизни. И не будет, потому что наш любимый директор Константин Дмитриевич пока еще находился на лечении. Эмоциональные качели, связанные с буллингом, действительно вымотали всех нас. Наталья Владимировна предлагала Иннокентьевне перевести нас в другую школу, но Иннокентьевна сказала, что качественной рекомендации нам не напишет, и в другой школе будет еще хуже. Словно ей искренне нравилось наблюдать за всеми нашими страданиями, и она была готова пойти на все, чтобы оставить себе нас.