Анна Грэйс – Стороны медали (страница 7)
Повсюду я слышала крики, но уши словно заложило ватой. Я невольно рухнула на колени, вновь почувствовав, что Саша где-то рядом.
А дальше – тьма.
Надпись в учебном классе
Глава 1. Первое сентября – первые проблемы
Дождь лил так сильно, что я толком не могла разглядеть, куда именно бегу, даром что кепку надела. Ладно хоть местность была мне хорошо знакома, ведь по этому стадиону я бегала десяток тысяч раз с того самого момента, как всерьез занялась собой: обучением, фигурой, работой… Я решила, что раз уж моя мечта работать в школе не исполнилась с первого раза, и мне приходится работать в адвокатской фирме отца, то я буду хотя бы вкладывать всю себя в то, чтобы оставаться высококвалифицированным специалистом.
Так за четыре года с момента моего выпуска с филологического факультета в 22 года я собрала: диплом-переподготовку на преподавателя немецкого языка; диплом-переподготовку на педагога-психолога; диплом-переподготовку на семейного психолога и даже диплом-переподготовку на юридического психолога. Мне действительно хотелось бы еще поучиться в магистратуре, но вся моя семья трезво рассудила, что на данном этапе разных обучений мне хватит.
– Если ты получишь еще какой-нибудь диплом, то твоя голова точно не выдержит и взорвется, – пробухтел папа в ответ на мои слова о том, что я могла бы в конце концов сдать экзамен по японскому языку. – Мы знаем, что ты знаешь; ты знаешь, что ты знаешь, разве этого недостаточно? Разумеется, твои дипломы очень важны и нужны, но ты каждый год собирала по диплому, а сертификатов о прохождении разных курсов на разные узкие темы у тебя вообще хоть отбавляй… может, ты все-таки роман напишешь, а? Или сказки для детей снова начнешь писать… хорошо ведь получается.
И я согласилась немного приостановиться. Не оставила я только свои тренировки. Вот и сейчас бежала, промокнув насквозь в первые пару минут. Вчерашний вечерний разговор с Егором Андреевичем окончательно выбил меня из колеи, и теперь я совсем не представляла, чего ожидать от сегодняшнего дня.
«Вы знаете, что именно я был классным руководителем Вашего нынешнего класса в тот момент, когда Танины две сестры совершили самоубийство. А если Вы человек достаточно умный, коим Вы мне и казались весь период нашего знакомства, то, значит, уже сложили два и два. Самый виноватый во всем произошедшем – я!»
Почему кричал от боли он, а эту самую боль одновременно чувствовала я?
Он ведь старался. Было письмо в прокуратуру. Затем и в областную прокуратуру. Мы все отчаялись собирать доказательства, тем более, что так не было ни свидетелей, ни записей с видеокамер. Мы долго думали, стоит ли показывать видеозапись о том, как Люду зажали в туалете и как ее спасла Ира, потому что не знали, что это за собой повлечет, могли ведь и на Иру написать заявление. Посовещавшись, мы с родителями Иры решили все-таки показать прокурору, занимавшегося делом, ту запись, но не в качестве улики, а чтобы посоветоваться. Он и подтвердил наши опасения: единичный случай, зафиксированный на камеру, не способен решить все проблемы, которые сейчас разворачиваются вокруг нас, и, кроме того, действительно может навредить Ире, если запись увидят родители этих девочек, которые первые к Люде и пристали. В прошлый раз расследование велось внутри школы, поэтому мало кто из родителей привлекся к ответственности, а сейчас все могло резко испортиться.
Больше никаких видеозаписей ни у кого не было. Пытались делать запись на диктофон, пытались снимать на видео, но обидчики как будто знали, когда говорить надо, а когда – не надо. Так ничего и не вышло.
Та группировка из двадцати человек… Они упорно твердили, что ни в чем не виноваты. Большая часть школы отмалчивалась. Только 7 «Б» рассказывал, что происходило. Но доказать так и не смогли.
Областная прокуратура честно старалась, да и наша, городская, во время первой проверки, тоже. Мой отец честно старался. Моя мама честно старалась. Все выкладывались на полную, но из-за сильного разрыва в показаниях свидетелей, с учетом большинства «молчунов», из-за отсутствия записей, из-за отказа тех ребят признавать свою вину и из-за давления их родителей так и не вышло довести дело до суда. Муж Иннокентьевны же понял, что мы просто так это не оставим, поэтому и произвел выплату в полмиллиона. И Таня первая решила отступиться. Мы боролись весь январь, но так ничего и не добились.
Удивительно, что за все то время я ни разу не встретилась с Егором Андреевичем, хотя и была наслышана о нем. И, что еще более удивительно, как я смогла не увидеть в соседе, с которым познакомилась 30 декабря, именно этого человека, о котором мне так много рассказывали сестры и Ира?
Я остановилась. Дождь начал постепенно утихать. Надо пару раз поприседать, отжаться, попрыгать и – домой. В душ, согреваться, все-таки делать кудри и собираться на мое первое в жизни первое сентября в качестве классного руководителя.
Изначально мы всем классом планировали не пойти на собрание, кто бы ни был нашим новым классным руководителем. В планах у нас было попробовать «убрать» Химозу из школы, то есть буквально запугать ее еще хлеще, чем мы это уже провернули с Иннокентьевной. Все дело в том, что много кто из моих одноклассников собирается сдавать химию, и подготовка с этой неприятной дамочкой принесет только проблемы.
Мы все это понимали.
А для того, чтобы реализовать план по ее устранению, нужно было максимально дистанцироваться от нашего будущего классного руководителя, чтобы не мешала (или не мешал, вдруг бы нам достался мужчина?) разбираться. Однако, когда Таня узнала, что именно Анна Григорьевна будет нашим классным руководителем, она стала уговаривать нас пойти всем вместе на классный час.
Я противился. К Тане присоединилась Ира, а, значит, и Паша. Меня атаковали со всех сторон, и у меня не осталось выбора. Я согласился пойти, но с условием, что мы не будем ни во что посвящать эту Анну Григорьевну. А вчера я познакомился с ней… и на какое-то мгновение мне показалось, что ей можно доверять. То, как она разговаривала с Таней и с Ирой натолкнуло меня на мысль, что она, похоже, не так уж страшна, какой могла показаться на первый взгляд.
Во всяком случае, вчера около получаса я изучал ее манеру говорить, держать себя, жестикулировать. Я заметил ответное обращение-изучение по отношению ко мне и не противился. Только у нее, явно благодаря опыту, получалось оценить меня и обстановку вокруг гораздо лучше, чем это выходило у меня. Было бы неплохо подружиться с ней, потому что в таком случае у меня появится весьма хороший наставник, способный научить работать с людьми.
В будущем я хотел бы стать шпионом, разведчиком, ФСБ-шником, но пока до сих пор не убедился в честности собственных желаний. Вдруг на самом деле я примерный семьянин? Хотя с моим-то характером…
Из-за того, что случилось полтора года назад, я был вынужден стать еще сильнее, еще жестче, еще более закрытым. Мне хотелось уберечь не только Таню, но и весь свой класс, от нападок мира. Когда дело приобрело
Я и сам неоднократно разговаривал с ним. В тот момент, когда проходила проверка детского дома, в котором Таня жила с сестрами, Егор Андреевич устал притворяться всемогущим и честно сказал, что не знает, что делать. Разумеется, он сказал это не всему нашему классу, а только мне; это произошло после очередного издевательства, и я тогда в первый раз пришел с ним поговорить. Паша свои попытки поговорить с ним уже решил оставить, поскольку видел, как сильно его не слышат, поэтому отправился я. «Может, достаточно чужой человек в виде меня смог бы разговорить нашего классного руководителя», – примерно так мы и рассудили.
– Ты вовремя, – сообщил он мне. Как сейчас помню его мятую рубашку, невыглаженные брюки, небритое лицо, взлохмаченные волосы и какой-то… сумасшедший взгляд, что ли. – Никак не могу разобраться в этой психологической терминологии.
– Егор Андреевич, Вы в порядке? – первым делом уточнил я. Для семиклассника я был итак смышленым, общаясь с Пашей и его родителями на постоянной основе, я в целом получил как будто необходимую психологическую подготовку, а вся ситуация, вершившаяся вокруг нас, в целом дополнила композицию, и я стал похож на универсального солдата: могу выслушать, поддержать, в драку влезть, провести лекцию… спеть в хоре.
– Что? Я? А… выгляжу хреново, да?
Я и раньше замечал, что Егор Андреевич по-английски говорит идеально, а по-русски иногда не различает того, как выражается, но сейчас он вдруг выразился совсем несвойственным ему образом. Я сел за парту перед его столом. Мужчина вздохнул. Попробовал пригладить волосы. Распрямить рубашку. Погладил брюки ладонями. Ничего не помогло.