Анна Грэйс – Стороны медали (страница 9)
– Мне приятно, разумеется, что вы так считаете, но давайте оставим лишние разговоры на период после классного часа, идет?
Остаток классного часа прошел без происшествий. Ну, почти.
Я проспал.
Вчера накричал на ни в чем неповинную Анну Григорьевну.
Она в том числе будет готовить и мой класс к сдаче экзаменов.
Откуда мне знать, какой она человек? Вдруг она будет мне мстить через учеников? Вдруг она всем расскажет, как омерзительно я повел себя с ней?
Вдруг она теперь намеренно будет избегать меня?
Надо успокоиться. Как бы сильно я ни переживал, делу это не поможет. Мне сейчас нужно оказаться в школе, потом вернуться домой, чтобы погулять с Киром. Он, конечно, ребенок хороший, потерпит, но все же…
Я выбрал какую-то рубашку, которая выглядела самой приличной, черные джинсы, черные носки. Обойдусь сегодня без галстука. Самое главное очки сегодня не забыть, а то я вчера пошел гулять с Киром практически слепой, так чуть не рухнул, запнувшись о первый попавшийся камушек. Да и на коллег смотреть без очков как-то странно, я хоть и различу их всех даже во тьме ночи, все равно видеть их и их реакцию на меня как-то… спокойнее. Вот вчера я зачем-то сам завел с Анной Григорьевной разговор о той трагедии, сам же не увидел, какая у нее была реакция на меня. Я понял только то, что напугал ее своим поведением.
– Конечно, Мартынов, кого угодно напугает орущий посреди подъезда мужчина, – продолжал я ругать себя. Удивительно, что никакая соседка не выползла из своей скромной каморки, чтобы посмотреть, о чем же я ругаюсь. Зато теперь весь подъезд точно знает о том, какие скелеты в шкафу я храню. Может быть, судачить слишком усиленно не будут, а, может, разрисуют мою дверь, распишут стены в коридоре возле моей квартиры…
– И что тогда? Напишу заявление в полицию. Соседи будут привлечены по статье «Вандализм». Полагаю, этого будет достаточно для того, чтобы они не делали глупости. Да и не слишком ли я высокого мнения о своей персоне? Кому я нужен?
Действительно…
В какой-то момент мама устала от того, что ее сын вдруг начал чувствовать себя ничтожеством, поэтому прямо направила меня к психологу. Психолог и вынудила меня вернуться на работу, вернуться в привычную жизнь, а после – и взять классное руководство. В седьмом классе мой 7 «Б» подхватила Эльвира Васильевна, она же вела у них в 8-м, но в этом году ей предложили взять 5 «В», и она согласилась, когда узнала, что на должность нового классного руководителя возьмут Анну Григорьевну Васильеву, психолога, которая работала с Таней уже тогда. Мне же на этот год предложили все-таки вернуться к классному руководству, более того, в лучших традициях прошлых лет мне доверили 9 «А», новый сформированный лучший класс школы. Я же уже выпускал однажды девятиклассников – я тогда как раз весь «восьмой» их воспитывал, да воспитал так, что они всей толпой в «девятый» и перешли, стали 9 «А». Вот и предложил мне Константин Дмитриевич взяться за классное руководство нового лучшего класса школы, тем более, что его в этот раз сформировали из учеников со всей параллели. Кроме «Б» класса, разумеется. Весь «Б» превратился в 9 «Г», изгоев.
Я неоднократно посоветовался со всеми: с Эльвирой Васильевной, с которой ради этого даже заговорил впервые за долгое время, с родителями, с младшим братом, и все в один голос твердили, что я должен жить дальше. Чем больше я оттягиваю момент полноценного возвращения в жизнь, тем тяжелее мне будет в будущем.
Я понимал это и сам. Понимал и то, что я слишком преувеличиваю свою собственную роль в том, что происходило полтора года назад. И вина моя мной же сильно преувеличена. По моим законам, по которым я сужу самого себя, земля надо мной должна была уже разверзнуться, я должен был оказаться в аду, раскаленная сковорода должна была уже поджарить меня со всех сторон неоднократно, но ничего такого не происходило.
Никто из родителей не сказал мне ни одного обидного слова. Никто из ребят не начал косо смотреть на меня. Мне не писали проклятия, меня не преследовали, меня доставали только собственные демоны, которым не было конца и края.
Я ведь действительно всегда был лучшим. Примерным. Неподражаемым. Всю жизнь мне доставалось все лучшее, я многого добивался сам, у меня были шикарные женщины, невероятные машины, приличная сумма на банковской карте. И я умудрился не справиться с подростками. Не поддержать свою любимую коллегу, Эльвиру Васильевну, когда она выступила против Иннокентьевны в одиночку, хотя гневные письма с просьбами разобраться мы писали все вместе.
– Слабак, трус, неудачник, идиот, предатель, – застегивая пуговицы, я твердил своему отражения оскорбления, с каждой минутой ощущая, как ненависть становится все сильнее и сильнее, а отвращение к себе превращается в безобразное раздражение, из-за которого хотелось вновь разрушить всю квартиру. В прошлый раз, когда я так же не справился с эмоциями, меня буквально спасла Анна Григорьевна. Это был первый день ее жизни в этом доме, и звуки разрушения из квартиры напротив привлекли ее внимание. 30 декабря, полтора года назад, спустя несколько дней после похорон девочек, я встретил ту, что достаточно длительный промежуток времени протягивала мне свою ладонь, предлагая помощь.
Я ни разу не спрашивал, кем работает она, она не спрашивала, какие же внутренние демоны могут терзать меня с такой силой. Мы просто гуляли, много разговаривали обо всем на свете, и в какой-то момент мне показалось, что я нашел хорошего друга. Мы никогда не переходили на «ты»: как-то проще нам оказалось обращаться друг к другу по имени, но на «Вы», словно мы придерживались определенных правил. А на недавнем педсовете я встретил ее, узнал, что она была напрямую задействована в той трагедии, а сейчас еще и возьмет весь 9 «Г».
Несколько дней мы не виделись. Я не знал, как подступиться к ней, и не понимал, нужно ли. Полтора года дружеского общения, и вдруг… Изменится ли что-нибудь между нами?
– Конечно, Мартынов, изменится. Ты же ведь накричал на нее вчера так, что Кир облаял тебя в ответ! Разве может НЕ измениться теперь хоть что-то между вами? Не думаешь ли ты уж, что она просто возьмет и простит тебя? Что захочет выслушать теперь, когда ты так с ней обошелся?
Я вновь посмотрел на себя в зеркало. Уставший, злой. Скорее даже раздраженный. Разговариваю сам с собой.
Я сказал себе, что я трус, и сейчас поступлю, как еще больший трус.
– Константин Дмитриевич, извините, мне что-то совершенно нездоровится. Я проспал, у меня температура… да, я выпью лекарства, отосплюсь и отпишусь, может быть, к вечеру оправлюсь и завтра выйду на работу. Извините, что Вам звоню, просто Ксения Витальевна, похоже, на собственном классном часе. Да, спасибо за понимание. До свидания.
И лег в кровать. Извини, Кир.
Классный час был просто потрясающим. Так же тепло и радостно нам было только в обществе Эльвиры Васильевны, которая всегда особенно поддерживала нас. Более того, она понимала, почему мы закрылись от остальных, почему мы не готовы ни с чем мириться, почему мы противимся любым попыткам окружающих повлиять на нас. Надо было видеть лицо Эльвиры Васильевны, когда мы практически всем классом прибежали к ней домой, чтобы сообщить, что на должность нашего нового классного руководителя хотят назначить Иннокентьевну, которая ВДРУГ решила вернуться к нам в школу. Константин Дмитриевич отказывался, как мог, но как поспорить с вышестоящим начальством? Это было не то решение, которое может и должна принимать школа самостоятельно, это буквально был приказ, хотя мы все прекрасно знали, что обычно так не работает. Именно директор и завучи решают, кто у какого класса будет классным руководителем. Да, это согласуется с самими учителями, но никто не обязан принимать на работу человека, который работать не умеет. Во всяком случае, до этого мы в это верили.
Мы были в ужасе. Эльвира Васильевна была в ужасе. Мы были согласны на кого угодно, даже на Бабу Ягу, но только не на Иннокентьевну. Ее возвращение в школу, и уж тем более становление нашим классным руководителем означало бы возобновление всех наших страданий.
Я чувствовала, как к горлу то и дело подступают слезы, и Саша, как мог, вертелся вокруг меня, как юла. Тогда к нам и пришло решение напугать Иннокентьевну так, чтобы она и думать забыла о работе в системе образования вообще. Потрудились мы на славу…
Не буду пересказывать, как это было, чтобы никого не привлекли к ответственности. Просто как-то так вышло, что камеры в тот день не работали…
Разумеется, нам очень помог Егор Андреевич. Он вообще выглядел так, словно был готов раскромсать Иннокентьевну, но мы упрямо удерживали его от любых необдуманных действий. Нам удалось одновременно сдержать сердечные порывы Егора Андреевича и напугать Иннокентьевну так, что она умудрилась рухнуть в обморок, как и предполагал Паша. Вызвали «Скорую». Нам сказали, что у нее сердечный приступ, и такая стрессовая работа ей теперь категорически противопоказана. Мы скрыли ликующие улыбки, но после того, как «Скорая» уехала, я убежала в наш тайный с сестрами угол библиотеки, где мы часто прятались от обидчиков, и расплакалась.