Анна Грэйс – Стороны медали (страница 10)
Нашел меня Саша…
Разные воспоминания крутились у меня в голове на протяжении всего классного часа. Тем более, что где-то спустя пятнадцать минут после начала к нам пришел в полном составе 9 «А» класс, нынешний лучший класс школы. Новый класс Егора Андреевича. Самого Егора Андреевича видно не было, и ребята просто расселись, кто куда. Нам с Ирой пришлось пододвинуться, чтобы к нам подсела Лена, одна из самых популярных девочек школы. Ее черные волосы были сегодня собраны в аккуратную шишку, форма идеально выглажена, карие глаза блестели на свету. Раньше они с Ирой были близкими подругами, но после той истории, когда Ира показала, что действительно умеет драться, Ленины родители попросили дочь реже общаться с Ирой. Лена извинилась и объяснила, что ей дороги отношения, но ее родители уже почти пенсионеры, и им нельзя слишком сильно тревожиться. В отличие от остальных, Лена поддерживала нас как бы издалека, но все-таки оставалась рядом, не бросала. Родителям рассказывала сильно меньше из того, что происходило на самом деле, и Иру больше не приглашала в гости, но не уходила, не отворачивалась.
Анна Григорьевна ненадолго вышла в коридор.
– Как дела? – спросила Ира у Лены, когда два класса постепенно начали разговаривать кто с кем. Так как мы долгое время не общались с ребятами из параллели, классы в основном общались внутри самих себя, если можно так выразиться. Саша с Пашей так вообще двигаться не стали и сейчас прям показательно общались громче остальных друг с другом.
– Все хорошо, только у папы здоровье опять немного ухудшилось. Брат определил его в лучшую больницу, благодаря связям, и еще один мой брат, Кирилл, прилетел из Питера, лишь бы понять, что с папой… Еще два моих брата сейчас закрывают зарубежные сделки, чтобы поскорее вырваться к нам, но пока работа не позволяет. Ну и Аделина, в своей манере, ходит по дому и вздыхает на каждом углу, причитая, что она говорила родителям, что нужно бросать бизнес, бросать работу, вообще все бросать. В общем, все как обычно. Как вы, девочки?
– Таня все вздыхает по Саше, а я все никак не могу понять, как мне признаться Паше, – самым тихим шепотом из всех возможных поделилась Ира.
– Эх, тоже хочу влюбиться…
Вот проблем у человека не хватает, еще и влюбиться хочет.
Вернулась Анна Григорьевна.
– Выглядит обеспокоенной, да? – тихо шепнула мне Ира. – Интересно, что случилось.
– Егор Андреевич немного приболел, поэтому основную часть информации, которую я обязана была передать своему 9 «Г», я передам и вам, 9 «А». Тем более, что эта информация общешкольная. Ваше расписание мне сейчас распечатают и принесут, так что я вам его продиктую без проблем. Пока давайте перейдем к вопросам, которые касаются всего вашего учебного процесса.
Я честно слушала, но нехотя все равно возвращалась к собственным воспоминаниям.
– Итак, как вам всем известно, в этом году вы будете сдавать ваши первые государственные экзамены…
Я помню, как я сдавала внутришкольные экзамены в 7 классе после кончины сестер. Первые несколько дней мне хотелось уйти вслед за ними, и я буквально завывала во время разговоров с Натальей Владимировной и Анной Григорьевной: «Оставьте меня, я прошу вас! Дайте мне яду, дайте мне нож, дайте мне что-нибудь… почему, почему они ушли без меня?! Почему они решили, что они могут избавиться от мучений, а мне мучений только добавили?! Дура, дура, какая же я дурааа…»
Я помню, как в какой-то момент особо острого моего приступа Наталья Владимировна, поднявшись с пуфика и подняв меня с пола следом, отвесила мне хорошую пощечину. Это было через неделю после похорон, в новогодние праздники. Они с Анной Григорьевной и другими воспитателями попеременно дежурили возле меня, и я, как могла, держалась, чтобы не давать поводов для переживаний, но все равно срывалась и скатывалась обратно в откровенную истерию.
Я помню, как я успокаивалась, как-то я даже встретила Новый год и почти не плакала прилюдно, только в тайне ото всех, в туалете, но я также знала, что все знали, что я плачу. Что я плачу по нескольку раз за день, что я не знаю, куда мне деться, что я никак не могу собраться с мыслями, никак не могу отпустить кончину сестер, никак не могу справиться.
Меня, конечно, никто никуда и не торопил, но я и сама понимала, что чем больше я тоскую ВОТ ТАК, скатываясь в истерию и не находя в себе силы, чтобы успокоиться, тем больше я отталкиваю возможность пережить… Я знала, что мне нужно время, чтобы оправиться, но я с каждым новым днем все больше уставала: я плакала и молила об освобождении, одновременно я хотела продолжать жить. Продолжать быть. У сестер была причина, по которой они не забрали меня с собой. Я не знала, насколько сильно они хотели, чтобы я продолжала жить, и насколько велико было их желание просто не умирать одновременно вместе со мной, ведь ближе к их кончине наши взгляды на происходящее разошлись окончательно, и именно это больше всего терзало меня. Они хотели, чтобы я жила? Чтобы я мстила? Нет, они точно знали, что мстить я не способна… Тогда чего они хотели от меня? Не желали умирать вместе со мной? За те полгода я им так опротивела? Я до сих пор задавалась этими вопросами, но каждый раз уже более спокойно, чем раньше.
Я вдруг вздохнула так тяжело, что Анна Григорьевна прервалась в своем монологе о важности подготовки к экзаменам. Она глянула на меня, но я лишь покачала головой и отвела взгляд. Без лишних расспросов она продолжила говорить, не заостряя на мне внимание моего и параллельного классов. Спасибо ей.
Я снова вернулась в момент, когда директор детского дома, Наталья Владимировна, отвесила мне пощечину. Это стало шоком для меня по нескольким причинам: во-первых, она никогда, вообще никогда не била нас, не хватала грубо, она никогда даже обидных слов или выражений нам не говорила, что уж говорить о физических жестких и жестоких контактах. Во-вторых, разве так обращаются с человеком, у которого случилась истерика?
– Тебе больно, и мне жаль, что ты это испытываешь! – вдруг крикнула она. – Но так ты изводишь себя еще больше! Разве ты не видишь, что с момента смерти твоих сестер прошло меньше месяца, а ты буквально превращаешься в мумию?! Лицо не отливает больше никакими красками, щеки впали, аппетит пропал настолько, что ты совершенно перестала есть!
Немного помолчав, она продолжила:
– Ты ведь и сама понимаешь, что так нельзя. Мы все знаем, что тебе тяжело, но я тебя очень прошу, возьми себя в руки хотя бы минимально, если действительно не хочешь отправиться вслед за сестрами. Только уже от добровольного доведения себя до смерти.
Это меня несколько отрезвило, и медленно, но верно я начала свыкаться с мыслью, что я теперь одна. Одновременно с этим я понимала, насколько я не одинока. Шаг за шагом я шла к тому, чтобы выстроить новые взаимоотношения со своими близкими. Часто приезжала Анна Григорьевна, обсуждая со мной все произошедшее в разных вариациях. Мы обсуждали, конечно, по большей части мою собственную боль, но после перешли и к моим взаимоотношениям с Сашей, и к тому, как я общаюсь с одноклассниками, мы поговорили даже о Егоре Андреевиче. Но с учебой лучше не становилось: весь январь я не могла приняться за учебники, потому что постоянно вспоминала Люду, проклинавшую математику, и Олю, боготворившую эту самую математику. В голове крутились только мысли о сестрах и об их отношениях с учебой, и я никак не могла совладать с собой.
Чуть легче стало в тот день, когда официально уволили Иннокентьевну. Из-за разбирательства ее сначала просто отстранили, а уволили только спустя месяц, в январе. Но все это время она не появлялась в школе, что делало пребывание здесь не таким отягощающим. Во время проверки, правда, мне приходилось с ней встречаться на очной ставке, но там со мной была Анна Григорьевна, которая подробно объясняла, что я могу говорить, что могу не говорить, и в целом что я могу отказаться от любой встречи с ней, если для меня это совсем невыносимо. Но я решила, что ради сестер я должна справиться. И справилась. К сожалению, дело до суда не довели, но получилось выиграть хотя бы полмиллиона, которые были начислены мне на накопительный счет. В восемнадцать лет я смогу распорядиться той суммой, которая в итоге, вместе с процентами за вклад, получится.
В феврале у меня начало получаться снова учиться, но, мягко говоря, выходило не очень. Когда в конце мая наступил период экзаменов, я вообще ни на что не была способна. Мне все засчитали, закрыв реальные оценки «тройками», и я выпустилась с седьмого класса. Хотя могли бы оставить на второй год.
Я снова вздохнула, но уже не привлекая ничье внимание. Анна Григорьевна как раз закончила с рассказом об Основном Государственном Экзамене (он же наш кошмар на ближайший учебный год – ОГЭ) и перешла к тому, что волновало всех нас: она заговорила о…
– Вам предстоит подготовка к первому ежегодному балу выпускников девятых и одиннадцатых классов. Как вам известно, всего их будет три, не считая выпускного, разумеется, и последнего звонка. Первый бал состоится уже в этом месяце, 26 сентября. Он будет посвящен началу осени, и темные, глубокие оранжевые, темно-зеленые, мягкие серые и подобного рода оттенки приветствуются. Вы также знаете, что будет проведен и конкурс костюмов, поэтому подбирайте свой наряд тщательно. Должна заметить, что этот бал – бал-маскарад, то есть вы должны прийти в том числе в масках. Может быть, вас даже никто не узнает в вашем наряде, так что постарайтесь. Только, я вас прошу, не надо приходить в костюмах тыкв, яблок, кленовых листов и так далее. Платья. Официальные костюмы. Только подходящие тона.