Анна Гребенникова – Котики в мировой культуре (страница 28)

К XV веку эта разоблачительная позиция сменяется красочными описаниями шабашей и обвинениями ведьм и колдунов в полете на метле и прочих преступлениях против христианства. Так, автор одного из них, создавший свой опус в середине XV века в Савойе (Франция), скорее всего, был инквизитором. Или, как минимум, имел доступ к судебным процессам. Его труд «Ошибки Газариев» (отсылка к катарам) сообщал – колдовство суть секта, на собраниях которой участники потакали своим грехам, главным образом, разумеется, обжорству и похоти. Председательствуя на этом собрании, дьявол принимает облик черной кошки, а иногда и человека с некоторым уродством. Он допрашивает посвященного и требует от него клятвы, что он будет верен секте и ее хозяину, что он будет соблазнять в нее других, что он сохранит ее тайны, что он задушит как можно больше детей и принесет их тела в «синагогу», и так далее, и так далее [50]. Анонимный автор на подробности не поскупился. С распространением подобных трактатов ухудшалось отношение и к обычным кошкам. В охотничьем тексте начала XV века «Хозяин дичи» Эдуард Норвичский, второй герцог Йоркский, писал, что «если в каком-либо звере и был дух дьявола, то, без сомнения, это кошка» [34].

Кошка дома и на улице: «высокая» vs «народная» культуры

В позднем Средневековье, помимо гонений на ведьм и реалистичной живописи, зарождалась и страсть к философии, особенно – к аллегориям. Христианские метафоры становились все шире и необычнее и проникали в том числе в визуальное искусство, например на гравюры, в живопись и на фрески. Вместе с другими символами мы можем заметить на некоторых изображениях знакомые кошачьи ушки. Их можно увидеть даже на знаменитой гравюре Альбрехта Дюрера 1504 года, изображающей Адама и Еву. Кот, как ему и положено, притворяется спящим, но уже навострил уши и поджидает мышь, охраняя Древо познания [39].

Средневековые мыслители писали о «мышеловке дьявола», а в позднем Средневековье и эпоху Ренессанса мотив кошки и мыши стал рассматриваться как неизбежное наказание грешников. Вот так дьявольская кошка неожиданно предстает как представитель божественного правосудия.

В XV веке на нескольких известных фресках появляется один и тот же мотив – кошка под чьим-то ложем. Например, в Любеке (Германия), в церкви Святого Духа 1483 года можно найти такую под смертным одром святой Елизаветы Тюрингской. В церкви в Таллине под финальным слоем фрески нашлось изображение мышелова под ложем императора Константина, который находился в компании ночного горшка и тапочек – как было принято, подобные сцены обычно отражали быт XV века, нежели реальную жизнь римского императора. Позднее художник Герман Роде по какой-то причине отказался от этой композиции [39].

Чаще коты на фресках были белыми и «водились» в районе алтарей. Например, в сцене рождения Девы Марии на резном алтаре из церкви в Боэслунде под скамьей белый котик ловил мышь. В шведском храме Остра-Ню в такой же сцене светлый кот гонится за мышью. И тоже под кроватью – на этот раз святой Анны. Наконец, в церкви Бромма, около Стокгольма, большая белая кошка, поймавшая мышь, изображена под лестницей в «Введении Девы Марии во храм».

Почему в XV веке в Северной Европе появляется этот сюжет? Неужели клирики «простили» кошек и перестали считать их прислужниками дьявола? И да, и нет.

Животные в позднесредневековом искусстве часто функционировали как моральные аллегории, как дидактические средства для передачи религиозных посланий. В интеллектуальной среде они имели метафорическое значение, которое откалывалось от «народного» все сильнее и сильнее. Например, можно было трактовать мышь или крысу как символ греха и самого дьявола. Кошка, как Господне правосудие, ловит нечистого в важный для истории момент – такой как рождение Девы Марии или смерть святой Елизаветы. Таким образом кошка мешает дьяволу захватить души святых в эти интимные моменты [39]. На нескольких изображениях, описанных выше, кошка белая или светло-серая, а ни в коем случае не рыжая или черная – и это еще один показатель того, что в этом конкретном контексте она имеет положительную коннотацию.

Эпоха Возрождения вернула кошке античную связь с домашним очагом и его защитой. Кошка присутствовала на гравюрах рядом с главными светилами той поры. Небольшая собачка или кошка начали сопровождать знаменитостей (а это время, когда появляются привычные нам портреты) в спальне, интимном месте, куда нет доступа всем желающим. А кошке есть – она схватила скатерть в сцене рождения Девы Марии на фреске в соборе Орвието (ок. 1370–1380) [39]. На нее никто не обращает внимания – все заняты роженицей, так что мурка пытается утащить немного еды святой Анны для себя. Заодно сцена выглядит более приземленной и живой. Удивительным образом этот мотив перекликается с древнеегипетскими фресками, где кошка создает настроение.

Одна история особенно заслуживает внимания. Был такой знаменитый поэт, философ и гуманист Франческо Петрарка (1304–1371), которого мы знаем по любви к красавице Лауре, а ученые – как человека, который заново открывал античные стихи и письма для широкой публики. Кошку, которая, как считается, принадлежала Петрарке, мы можем увидеть до сих пор в его музее в Аркуа. Мы не знаем, действительно ли это была его кошка, но первые музейщики дома Петрарки сделали свое дело на столетия вперед – Петрарка прослыл любителем кошек и даже автором фразы: «Человечество можно условно разделить на две группы: любителей кошек и тех, кто обделен жизнью», которую человек в XIV веке не мог сказать по определению. Мумия и саркофаг, судя по оформлению, датируются XVI веком и могут принести пользу зооархеологам, но никак не ценителям творчества Петрарки. Скорее всего, здесь соединились история о питомцах поэта, у которого было две собачки, общая тенденция изображать животное в покоях в XIV–XV веках и желание создать уникальный экспонат [1].

Быт все больше проникал в церковные изображения. Если раньше они жили в фантастических маргиналиях, возродившихся сейчас в интернете к радости всех медиевистов и антропологов, то в XIV веке внимание к бытовым деталям проникло на фрески и панно. Конечно, художники изображали библейские события в современном им антураже – поэтому древние цари в шляпах с перьями и плащах выглядят забавно, но дают нам информацию об истории моды и повседневности вообще. И, конечно, бытовые детали добавлялись не просто так, а тоже с метафорическим смыслом.

У животных появилось негласное разделение. Собаки «поселились» в приемных залах и других комнатах, которые отображают статус человека, тогда как кошку обычно помещали на кухне (женское пространство) или в спальне – самое сокровенное личное пространство. Например, в «Тайной вечере» (ок. 1315–1319) Пьетро Лоренцетти в нижней церкви святого Франциска в Ассизи к главной сцене добавлена кухня, визуально отделенная расписной стеной. Здесь происходит совершенно повседневная жизнь, несмотря на исторические события за стеной – слуги моют посуду, собака вылизывает тарелки, кошка спит около огня [39].

Но, как вы понимаете из названия главы, это только часть народного восприятия кошки. За пределами дворцов, художественных и книгопечатных мастерских никакого милосердия к кошке не было. Как мы помним, именно этих зверьков мучили на народных праздниках. Это осталось в некоторых французских поговорках, вроде «терпелив, как кошка, которой вырывают когти» (или же «как кошка, которой поджаривают лапы») [94].

Собранный фольклор XIX века сохраняет это отношение к кошке. Злые чары сопровождали этих животных – вне зависимости от цвета. Не только черные, но и белые кошки считались символами дьявола. Вспомним кошку Сатану из судебного процесса – она была белая с пятнышками. Истории о том, как ведьмы обращались в кошек, известны достаточно широко, в том числе и мотив с опознанием через нанесение увечий.

Сами по себе кошки тоже были носителями дурных знамений и примет. Если кошка переходила дорогу, это означало плохой день, неудачу в начинаниях и так далее. Если кошка заходила в пекарню, тесто для хлеба переставало подниматься.

Кошачье тело в этом случае служило спасением от бед, которые якобы могло причинить это животное. Поэтому ингредиенты разных магических зелий часто включали кошачью кровь, шерсть, мозги или, на худой конец, экскременты. Последнее, например, должно было помочь от рези в животе. От сильных ушибов рекомендовали только что отрезанный у кота хвост, а чтобы стать невидимым, нужно было съесть свежие мозги. Если после приема таких «снадобий» человеку становилось хуже, виновата была, конечно, кошка, а не человек, который намешал в вино кошачий помет или сунул в рот хвост.

Наверняка ваше настроение и так испортилось, но было и то, что могло спасти кошек. Это все та же связь с хозяином или, чаще, хозяйкой. Она начинает появляться в Новое время и находит свое отражение в сказках, как в «Коте в сапогах», который выступает полноправным представителем своего хозяина, а не просто волшебным помощником. Если навредить кошке, повреждение получал и ее владелец, и если в случае ведьм это поощрялось, то в случае вашего соседа-односельчанина это означало только то, что ваш приятель-сосед сляжет по вашей вине. Если хозяйка умирала раньше своей кошки, питомице было принято повязывать черную ленточку – и как гарантию того, что кошкой не завладеют демонические силы, и как знак траура.