Анна Грай-Воронец – Госпожа Смерть (страница 3)

Почему-то отметить восемнадцатый день рождения заметно повзрослевшего Максима отец решил в детском кафе-кондитерской. Не потому, что так просил именинник, а потому, что так захотелось Ане и шестилетнему Роме. Максима этот факт бесил, но начало новой свободной жизни было близко, и это придавало сил, чтобы продержаться еще чуть-чуть. Он давно чувствовал себя лишним в ставшей чужой ему семье и поэтому решил, что новость о переезде ни для кого не станет чем-то из ряда вон выходящим, но все равно тушевался и никак не мог начать разговор. Максим помнил нравоучения отца про то, что в подобных случаях нужно учиться выбирать подходящий момент, но момент все никак не подходил. А не подходил он по одной простой причине – после скупых поздравлений разговор стремительно скатился к обсуждению Ромы, хотя его день рождения был только в январе.

– Помните, когда у Ромы прорезались первые два зуба, он стал похож на такого милого бурундучка, – заливалась Аня.

Все смеялись, переглядывались, обмениваясь приторными улыбками и уминали только что поданное горячее. Максим молчал. Он все ждал, когда же разговор с Ромы переключится на него. То и дело бросал колкие взгляды в сторону отца, чтобы тот остановился, задумался, чей же сегодня праздник. Но тот не видел или не хотел этого видеть.

– А помнишь, как он надел твои туфли и продефилировал перед нами? – смеялся папа, не обращая внимания на обескураженного Максима.

– Жаль, тогда телефоны были не такие продвинутые, и у вас не осталось фотографий или видео, – заметил отец Ани.

Раздражение колючей проволокой ерзало в груди Максима.

– А вы второго не планируете? – спросила вдруг мама Ани, словно Максима, первенца папы, уже списали со счетов.

– Нет, нам пока двоих детей хватает, – тактично ответила мачеха и бросила ласковый взгляд на Максима.

Она всегда старалась. Старалась быть учтивой, мягкой, сострадательной. Идеальной. И, не будь она ему мачехой, не попытайся занять святейшее место матери, он даже восхищался бы ею вместо того, чтобы ненавидеть. Но Ане он этого не показывал и никогда не говорил. Пусть лучше думает, что у них прекрасные отношения.

Максим едва открыл рот, чтобы наконец рассказать новости, как отец Ани его опередил:

– Вы уже решили, в какую школу он поступать будет?

Именинник закрыл рот, так и не издав ни звука, и сжал губы. Напряжение внутри нарастало.

Дальше начались длинные скучные рассуждения про образование в школах города и обмен сплетнями про учителей. Максиму так хотелось выкрикнуть, что он на днях поступил в институт на строительный факультет. Сам! На бюджет! Набрал девятнадцать баллов из двадцати. И это при том, что проходной балл был восемнадцать. Хотел, чтобы его услышали, чтобы наконец обратили на него внимание, восхитились. Но он видел, что собравшихся не интересовал никто, кроме ноющего, что он хочет торт, Ромы. После обсуждения школ гости, чуть ли не перебивая друг друга, перешли на спортивные секции и художественные классы. А после художественных классов – на летние лагеря и санатории, после санаториев переключились на турецкие отели и «ой, а как же теперь ездить в Турцию в бархатный сезон, если Рома будет учиться».

Максим закипал.

Наконец в конце зала показался официант с тортом и горящими свечами. Именно на десерт Максим возлагал последнюю надежду. Может, хотя бы сейчас они вспомнят про повод и дадут слово имениннику. Ведь не могут же они обойтись одним сухим «С днем рождения!», брошенным в начале вечера. Максим видел, как восемнадцать крохотных огоньков медленно плыли навстречу ему. На душе стало теплеть, как от робкого мартовского солнца. Улыбка чеширского кота расползлась по его лицу, а плечи сами вдруг расправились, выпятив грудь вперед. Официант открыл было рот, наверное, чтобы спеть «С днем рожденья тебя», как к торту бросился Рома и со словами: «Ура! Свечи!» – в мгновенье ока задул их все.

Улыбка соскользнула с лица Максима. Рома же радостно захлопал в ладоши и рассмеялся. Максим бросил вопросительный взгляд на отца, ища в нем защиты и порицания неуместного поступка младшего сына.

– Ну уж тогда загадывай желание, – произнес папа, улыбаясь на шалость Ромы.

Максима охватил ступор. В это мгновенье стало понятно, что при живом отце жизнь сделала его круглом сиротой. Причем, уже давно.

– С меня хватит, – почти шипел он, стараясь хоть немного обуздать негодование. – Вы можете продолжать здесь и дальше отмечать непонятно чей день рождения, а я пошел…

– Сын, – отец сморщил лицо, будто это Максим испортил чужой праздник, – прекрати!

Максим резко встал, с грохотом отодвинув стул.

– Ты!.. – он выставил указательный палец в сторону отца и стал им трясти в воздухе в поисках нужных слов.

Слова не то чтобы не шли. Они бежали, перескакивая друг через друга, как в детской игре в чехарду, рвались на свободу, хотели быть оглашенными. Но Максим не мог выбрать, с чего именно начать, столько всего ему хотелось бросить в лицо родителю. Обида горечью заливала горло.

– Ты мне больше не отец! – под аханье собравшихся кинул Максим и ушел, хлопнув дверью.

RIP

– Я хочу, чтобы на нашей свадьбе зал был обставлен так же! – восторженно сказала Катя Максиму, осматривая щедро украшенный цветами банкетный зал, залитый теплым светом.

Свадьба друзей Максима должна была стать репетицией его собственной. Восхищение и улыбка не покидали лица Кати. В своем шелковом голубом платьице в мелкий цветочек, которое безупречно гармонировало с ее русыми волосами, она выглядела мило и приветливо, чем успела завоевать симпатию тех приятелей Максима, которые видели ее впервые. Она с трепетным замиранием сердца знакомилась во всеми, кому ее представляли, будто от этих людей зависела ее жизнь и счастье. Катя буквально заглядывала им в глаза, как бы спрашивая: «А Максим вам рассказывал, какая я хорошая? Ведь я правда милая, да?» Кто-то шепнул ему, что Катя похожа на его мачеху. От этой мысли Максима даже передернуло. Неужели он Катей, как и отец Аней когда-то, решил заткнуть место, которое должно принадлежать его несбывшейся женщине-мечте?! Ведь всегда его женским идеалом были статные брюнетки с грудным низким голосом. Сердце защемило от мысли, что он предал свою мечту, сдался, согласившись на что-то посредственное, бесцветное, безликое.

Максим настаивал на том, чтобы они скромно расписались и улетели отдыхать. Но родители Кати грезили о роскошном торжестве, которое должно было состояться в конце лета, то есть через три месяца, и готовы были отдать за дочь все, что имели, и даже собственную почку. Максим готовился стать примерным семьянином, что означало кардинальную смену образа жизни разбитного бабника, привыкшего менять женщин если не каждую неделю, то хотя бы раз в месяц, а Катя с нескрываемым восторгом подбирала цветочные обои в убогую хрущевку, купленную не так давно ее родителями для молодоженов. «Моя дочь по съемным квартирам шастать не будет!» – заявил будущий тесть по поводу предложения Максима о переезде в просторную квартиру в новостройке, которую он арендовал вот уже несколько лет. Катя безропотно согласилась с папой. Хрущевка вызвала в Максиме отторжение, едва только они вошли в подъезд, пропахший сыростью, старостью и безысходностью. А кардинальный настрой ее отца лишь усиливал эту неприязнь. Катя же находила в этом запахе неповторимый домашний уют. Но день свадьбы, а значит, и день переезда из холостяцкой, наполненной воздухом и свободой квартиры в удушающую тесную хрущевку неукоснительно приближались. Тамаду и ресторан уже выбрали, платье купили, и оставалось дело за малым в виде колец и декора. Максиму свадебная суета не приносила удовольствия. Скорее, наоборот, вызывала в нем чувство тяжести и несварения. О кольцах он шутливо говорил, как о кандалах на пальцы. Каскадные цветы для украшения зала были для него все равно что траурные венки, а черный «Mersedes» для новобрачных он называл не иначе, как катафалком. В разговоре с друзьями за бутылочкой пива свадьбу он именовал похоронами свободы. Но Максим уже разменял четвертый десяток, а значит, пора было уже думать и о пристанище, тем более что уже и сердце начало пошаливать, и холестерин стал вдруг повышенным. Он, конечно, верил в прогресс и будущее робототехники, но душевности и заботы ждать от холодных железяк было глупо, хоть стакан воды подать они и смогут лет через тридцать.

Гости начали рассаживаться за точечно расставленные круглые столики. К ним с Катей подсел друг Максима, белокурый и белобровый Лёня. Гости все прибывали, заполняя светлый сводчатый зал, утопающий в кремово-белых розах и такого же цвета воздушных шарах. Теплый свет лился из громоздких хрустальных люстр, которые, казалось, весили целую тонну.

– Дорого-бохато, – произнес Лёня, осматриваясь вокруг с открытым ртом.

Максиму нравилась эдакая деревенская простота друга, которая хоть и бывала, как в той пословице, хуже воровства, но все же не подразумевала ножа в руке за спиной. С Лёней они дружили с детства, проведенного в одном дворе и в одной школе, за одной партой. И их тандем не раз подвергался проверке на прочность и всегда ее проходил.

– Ну да, Салимовы, наверное, квартиру продали, чтобы сыграть свадьбу, – сострил Максим про молодоженов Ильдара и Алену.