Анна Грай-Воронец – Госпожа Смерть (страница 2)

Цокот каблуков-шпилек и пьянящий аромат мускуса и розы вывели Максима из размышлений. Запах обволакивал, обнимал, возбуждал, завораживал. Максим поднял голову и увидел ее. За соседний столик присела сочная брюнетка со стрижкой пикси лет сорока пяти. Максим не мог отвести взгляда от ее ярко-алых губ и утонченных, благородных, но при этом волевых черт загорелого лица. Черный брючный костюм-тройка подчеркивал стройность ее фигуры, а треугольный вырез жакета приковывал взор к аппетитному бюсту. Эх, с каким бы удовольствием Максим к нему прильнул! От брюнетки веяло благополучием и уверенностью. Но не той зыбкой, шаткой и неверной, как от Дениса с его успешным успехом, а настоящей, которая присуща только обеспеченным людям, владеющим большими деньгами не в одном поколении. Но помимо всего этого, было в женщине что-то еще, что Максим не мог уловить, понять, сформулировать. Это нечто, опасное и бросающее вызов всем вселенским законам, пробуждало в нем первобытный страх. Как невидимые магнитные волны и инфразвуки заставляют бежать животных прочь от приближающейся опасности, так и этот ореол, витающий вокруг незнакомки, незримо отталкивал от нее. Но это лишь еще больше вызвало в Максиме интерес. Он никогда не встречал столь колоритной женщины. Это был вызов от жизни, и Максим собирался его принять. Мужчина не сводил с брюнетки глаз. Она бросила на него короткий взгляд, скупо улыбнулась и погрузилась в меню. Ее длинные изящные пальцы с ногтями, покрытыми черным лаком, и кольцом с бриллиантом ловко перебирали страницы. Не найдя нужного, она уверенным жестом подозвала официантку и попросила о чем-то явно особенном. Так решил Максим.

– Вот это женщина! – слетело с его губ.

Он ощутил легкое головокружение, желудок свело. «Вот бы мне такую! Может быть, я рано сдался?» В голове Максима непроизвольно заиграла песня: «Ах, какая женщина», которую любила его покойная мать. Брюнетка уставилась на него невидящим взглядом, с кем-то разговаривая по телефону. Мышцы его бедер и ягодиц напряглись: Максим сидел наготове, чтобы сорваться, как только она договорит. «Что? Что ей сказать? Куда делись все мои нетривиальные идеи? Не меня ли вы ждете? А вам сын не нужен? Заберите меня отсюда, а то я потерялся среди пошлости и нищеты этого ущербного мира?»

Вдруг его глаза прикрыли чьи-то холодные влажные пальцы. «Катя! Вот дерьмо!» – Максим почувствовал, как внутри него все оборвалось. Надежда на знакомство с женщиной-мечтой разбилась о скалы его серой и никчемной жизни. Впервые Максиму захотелось оттолкнуть Катю, сказать ей что-то гадкое, мерзкое, чтобы она обиделась и ушла.

– Не ожидал? – спросила она, улыбаясь и усаживаясь рядом с ним. – А я свадебное платье ходила присматривать!

Он едва сдерживался, чтобы не выплеснуть на нее свое разочарование вместе с остатками кофе на дне чашки.

– Присмотрела? – сквозь зубы процедил он.

Максим бросил взгляд на женщину-мечту и буквально почувствовал, как между ними разверзлась пропасть. Так опоздавший на рейс пассажир смотрит на улетающий в теплую страну самолет.

– Присмотрела, – радостным тоном произнесла она, глядя на Максима глазами преданной собаки, дождавшейся своего хозяина из командировки.

Он перевел взгляд с женщины своей мечты на Катю: бледную, с соломенного цвета волосами и водянистыми глазами, одетую в вытертые временем джинсы и дешевую белую футболку, скрывающую бюстгальтер скромного первого размера. Он жаждал, чтобы его новоиспеченная невеста провалилась в преисподнюю сию же минуту.

Женщина-мечта встала и направилась к выходу, забрав с собой стаканчик вип-кофе, приготовленного строго по ее рецепту. Цокот каблуков-шпилек звучал, как молоток судьи, выносящего приговор. Приговор к пятидесяти годам унизительной бедности. Максим почувствовал себя так, словно его поманили вкусным пирожным, которое тут же съели у него на глазах.

– Сиди, я сейчас приду, – произнес он и направился следом за брюнеткой.

Катя не успела произнести ни слова, так и осталась сидеть с открытым ртом. Незнакомка двигалась в сторону парковки. Максим старался не отставать, оглядываясь, не следит ли за ним Катя. С нее ведь станется: она хоть и скромная, но настырная. Брюнетка обернулась, словно почувствовав, что за ней идут, и улыбнулась Максиму. Его обдало жаром. Он прибавил шагу в попытке ее догнать. Вдруг прямо ему наперерез бросился трехлетний ребенок на велосипеде. Максим запнулся о колесо, едва не опрокинув транспорт вместе с юным наездником.

– Ты что, не видишь, куда прешь? – выкрикнула разъяренная мамаша с зажатой во рту сигаретой и банкой пива в руке.

Максим развернулся в ее сторону:

– А он что, не видит, куда едет?

– Да он же ребенок!

– И что? Следить надо за своей личинкой человека!

– Да как ты смеешь, засранец?!

Максим бросил взгляд в сторону, куда шла женщина его мечты. Черный новенький «Lexus RX» выехал с парковки. За рулем была она.

– Черт! Черт! Черт! – выругался Максим.

Он смотрел вслед удаляющейся машине с тремя девятками на номере и чувствовал себя, точно утопающий, над которым сомкнулись тяжелые воды нищеты и безысходности.

RIP

Ему было девять, когда она умерла.

В его памяти навсегда отпечатался желтый в белый горошек платочек, который мама носила, пока боролась с раком. И как однажды после школы, когда Максим делал уроки за кухонным столом в их брежневской панельке, отец подозвал его, сел перед ним на корточки и, давя ком в горле, сказал, что ее больше нет. А Максим все смотрел и смотрел на него, разглядывал морщинки в уголках его глаз и надеялся, что они сейчас вдруг станут резче, а губы растянутся в улыбке, и папа скажет, что это была нелепая и жестокая шутка. Но этого не произошло.

Максим до мельчайших подробностей помнил тот день, когда над матерью закрылась крышка гроба, и черствые комья земли гулко ударились об нее. Тогда он не мог поверить, что теперь им придется жить без мамы. Что никто не приготовит ему на утро румяных оладушек, никто не встретит дома после уроков с тарелкой теплого вкусного супа, не спросит про дела, никто не одарит нежным поцелуем на ночь. Жизнь после смерти матери не разделилась на до и после. Она просто остановилась. Замерла, замерзла, остекленела. Застыла. Не стало прежних Максима и папы. Лишь две теплокровные оболочки сидели за кухонным столом каждый вечер и без аппетита ели пельмени.

А потом из ниоткуда появилась она. Аня. Светловолосая, светлоглазая, тонкогубая, угловатая, воздушная. Полная противоположность маме – дородной высокой брюнетке с таким же широким, как у Максима, лицом. С появлением Ани папа ожил. Его глаза вновь зажглись. Исчезли из квартиры мамины фотографии, в шкафу не стало ее одежды, а скромную косметичку беспощадно бросили в мусорное ведро. Максим едва успел вынуть из нее зеркальце на память, прежде чем она была предана забвению. Папа перестал каждую неделю ездить на могилу и осыпать ее цветами, зато начал пропадать где-то по вечерам, оставляя Максима в квартире один на один с воспоминаниями и тоской по матери. А эти острозубые гиены только того и ждали. Вгрызались в израненную душу, жевали ее, рвали на части измученное сердце, истончали силы Максима.

Вскоре Аня переехала к ним. Папа не спрашивал разрешения у Максима. Просто однажды в квартире появились чужие розовые тапочки, розовая зубная щетка и огромный чемодан. Аня пыталась печь по утрам блинчики, встречать со школы борщом, а по ночам укутывать одеялом, чтобы не замерз. Может, папа так попросил, а может, сама хотела стать ближе. Но как ни старалась, для Максима она так и осталась мачехой Аней, а не мамой Аней. Он улыбался ей в ответ, а в душе тихо взращивал к ней ненависть. Она старалась, а он ждал. Ждал, когда же наконец окончит школу и поступит в институт на заочное отделение. Чтобы заработать денег. Чтобы снять квартиру. Чтобы уехать подальше от папы с Аней и недавно родившегося капризного Ромы. Чтобы не думать о том, что она заняла место мамы. То место, которое нельзя заткнуть кем-либо, потому что этот человек, каким бы он замечательным ни был, всегда будет меньше, чем та дыра, которая образовалась после смерти мамы. Друзья спрашивали Максима, каково ему жить с мачехой, а тот отвечал, что каким бы полезным ни был сахарозаменитель, он навсегда останется лишь искусственным подобием натурального. Друзья понимающе кивали, но проникнуться не могли, ведь это не их матерей сожрала болезнь, выплюнув косточки в сырую могилу.

И вот однажды тот самый долгожданный день настал. Промозглый и дождливый. Восемнадцатый день рождения по настоянию отца Максим был непременно обязан отметить в кругу семьи. Этот круг для именинника выглядел каким-то странным, деформированным и вовсе даже не круглым. Одна его половина выглядела вполне себе выпуклой и полноценной, ведь она состояла из отца и его родителей. А другая почему-то скукожилась до Ани, ее родителей и Ромы. Бабушку и дедушку по маминой линии отец решил не приглашать. Впрочем, не приглашал он их и на десятый день рождения, и на одиннадцатый, и на все последующие. Будто со смертью мамы умерли и все ее родные. Максим подозревал, что отцу просто было неловко за то, что он вновь женился всего через полгода со дня маминой смерти, а потому избегал встреч с теми, перед кем он мог чувствовать себя эдакой «бесчувственной скотиной», как его однажды окрестила мамина сестра.