Анна Гончарова – Перепутье миров (страница 4)
Но долго предаваться грусти Нич не любила и, решив, что она сделала все, что было в ее силах, девочка еще раз с наслаждением зевнула и вернулась в свою спальню, оставив дверь на балкон открытой: с улицы приятно пахло вербеной.
Взгляд девочки мимолетно скользнул по ее отражению в большом зеркале, стоявшем в углу комнаты, ни на секунду не задержался на вечном беспорядке на письменном столе и блаженно остановился на большой кровати с ворохом подушек, пуховым одеялом и толстой мягкой периной.
Нич уже было собралась лечь в кровать и съежиться под одеялом в предвкушении чудесных снов, как вдруг за дверью что-то с грохотом упало и разбилось. Кто-то громко выругался.
Это было просто возмутительно! И в то же время до жути любопытно: кто же осмелился нарушить священный покой ее королевского высочества. Комната Нич находилась на втором – верхнем – этаже Оранжевой башни. И пусть это была не какая-то недосягаемая высота, однако принцесса все равно даже предположить не могла, что кому-то могло понадобиться пробираться сюда среди ночи. Она тихо подошла к двери и прислушалась. Судя по напряженным голосам, в коридоре спорили двое мужчин: один в чем-то обвинял другого. Кажется, извиняющимся был Питер, камердинер ее отца, добрейший человек, который постоянно приносил принцессе сладости и покрывал ее перед Каи.
Питер Пассифлора был одним из самых добрых и приветливых людей, которых знала Нич. С ним всегда было приятно обмолвиться парой слов, к тому же он всегда был очень опрятен и организован, и ни его непременная ливрея, ни залысины не портили его представительного вида.
Нич была возмущена тем, что кто-то посмел повысить голос на добряка Питера, и, после секундного колебания (выходить ругаться неизвестно с кем не очень-то хотелось, но а что поделать!), девочка резко распахнула дверь, намериваясь вылить на злостного нарушителя спокойствия весь свой монарший гнев.
Однако, как ни странно, за дверью никого не оказалось. Лишь на каменном полу были разбросаны осколки, бывшие когда-то роскошной старинной вазой эпохи барокко, рококо или какого-то другого
Нич вышла из комнаты на небольшую полукруглую площадку, от которой в противоположные стороны убегали два коридора, освещенные лунными прямоугольниками окон, отсюда же по лестнице можно было спуститься на первый этаж. Дверь за девочкой бесшумно закрылась. Принцесса внимательно огляделась, посмотрела на потолок, лестничный пролет, спустилась на несколько ступенек вниз, вернулась обратно и даже открыла окно и выглянула наружу: внизу мерно покачивались деревья королевского леса Неопланта, среди которых то и дело мерцал огонек, вероятно, из дома учителя гербозоологии Вуда. Скорее всего, он, по своему обыкновению, придумывал какое-нибудь изощренное испытание для завтрашнего урока.
Как-то ребятам пришлось готовить отвар из дурман-травы, а потом еще и пить его, чтобы понять, правильно ли он сварен. И Элеонора Пебл проспала три дня, после того как отведала напиток, который сварганила Нич. А когда они кормили крошек-осьминожек, у принцессы чуть не случился припадок! Она вообще животных побаивалась, но эти странные существа были чем-то из ряда вон выходящим – маленькие, склизкие, шевелящиеся – они, как мурашки, бегали по рукам и пытались заползти под одежду; несколько неудачников запутались у девочки в волосах, да так, что после урока ей пришлось обкарнать свои шикарные локоны; а одного особенно проворного кадра принцесса вытащила из уха! С тех пор Нич как-то тревожно реагировала даже на простое изображение осьминога.
В другой раз класс пытался накинуть уздечку на разбушевавшихся келпи, правда, зачет не получил никто, потому что догнать вредных лошадок оказалось делом невозможным. Нич удалось запрыгнуть на своего питомца, но тот довез ее до реки и сбросил в воду, где она вымокла до нитки и наглоталась водорослей, а заветную уздечку вредное животное вырвало у принцессы из рук и унесло в закат. Вуд потом устроил девочке разнос за разбазаривание казенного имущества.
Вообще-то отношения Нич с окружающими были неплохими, да, конечно, она была немного вспыльчива и своенравна, но если ее не трогали, то и она никому не грубила… А вот с профессором Вудом девочка почему-то не могла найти общий язык с самого первого дня, как он появился во дворце, ну и, пожалуй, еще с некоторыми другими учителями – с теми, кто требовал от нее прилежания и королевских манер, – отношения Нич были слегка натянуты. Ведь принцесса большую часть времени просто не понимала, что она вообще делает на всех этих уроках. Ей уже 13 лет, а ее до сих пор не учат ничему полезному. Отец Нич, славный король Каи, всегда говорил, что будущая королева должна быть всесторонне развитой, поэтому ей нужно изучать историю и географию родной страны, разбираться в растениях, животных и камнях, играть на музыкальных инструментах…
Но Нич вовсе не хотела быть королевой! Она просто хотела радоваться и веселиться. Быть счастливой девочкой каждый день. А взрослые почему-то этого не понимали… Они ждали от нее, что она станет тем, кем в действительности не является. Нич не с кем было поговорить, и она чувствовала себя одиноко, особенно после того, как пару лет назад ее лучший друг Себастьян уехал из Морелка. Его родители погибли в результате несчастного случая, и мальчика приютили у себя его дядя и тетя из Фердолка, который находился в паре дней езды от столицы.
Было и еще кое-что, что тревожило принцессу. Больше всего на свете она хотела быть волшебницей. Она мечтала колдовать. Но магии нельзя научиться по книгам: она либо есть в человеке, либо ее нет, и к 13 годам она должна была уже проявиться. И хоть принцесса отказывалась себе в этом признаваться, где-то глубоко внутри себя она понимала, что она обычный человек, который никогда не сможет летать, читать мысли или становиться невидимой…
Отец девочки, король Каи, был великим волшебником, а вот мама, как он однажды признался, магических сил не имела. Значит, Нич пошла в нее. Вообще ей казалось, что она больше похожа на маму, чем на отца (хотя за неимением портретов покойной королевы сравнить принцесса не могла). Нич представляла, что у Изабеллы тоже были темно-каштановые волосы и зеленые глаза, как и у девочки, и, скорее всего, она была такой же стройной и утонченной. Каи же был невысоким темноволосым мужчиной с жесткими черными усами и выражением вечной скорби в карих глазах, его лицо преждевременно избороздили морщины. Наверное, тому виной его недуг, ведь говорили, что раньше, еще до рождения дочери, он был первым красавцем в королевстве, но государственные заботы подорвали здоровье его величества, прежде срока сделав его угрюмым стариком.
Захлопнув окно, принцесса еще раз огляделась по сторонам, вероятно, надеясь, что в этот раз она-таки сможет увидеть Питера и его обидчика. Но ничего не изменилось. Нич, босая и в одной ночной рубашке, в одиночестве стояла посреди прохладного темного помещения. Девочка с грустью посмотрела на разбитую вазу. Может, позвать отца или няню Амалфею – пусть наколдуют, чтоб она вновь стала целой.
«А что, если…», – в голове Нич промелькнула безумная мысль, девочка быстро подбежала к разбитой вазе и протянула над ней руки. Что конкретно нужно делать, принцесса не знала, наверное, нужно произнести какое-то соединяющее или восстанавливающее заклинание, о которых она читала.
Несмотря на стойкий иммунитет Нич ко всем школьным предметам, а иногда даже и вспышки аллергических реакций после непродолжительного сидения за учебниками, была одна вещь, которую принцесса была готова изучать сутки напролет – магия. Девочку было очень сложно заманить в библиотеку, но для того, чтобы выучить очередное заклинание (разумеется, втайне от всех), она по собственной доброй воле пробиралась туда тайком, плюхалась в какое-нибудь мягкое кресло и летела к стеллажам, на которых стояли учебники по боевой магии, превращениям и чтению мыслей. Конечно, применить эти заклинания принцесса не могла, но ее все равно грела мысль, что когда-нибудь изобретут лекарство от «обычной человечности», как она это называла, и тогда любой желающий смог бы стать волшебником. И тут-то ей и помогут все эти непонятные слова и движения, которые она зазубрила.
Девочка так напряженно смотрела на осколки, что на какой-то краткий миг ей показалось, что от ее пальцев исходит радужное сияние, а кулон на груди немного потеплел, но ей это только показалось. Битый фарфор как лежал на полу, так и остался лежать, даже не трепыхнулся.
В девочке стала закипать злость и обида: все вокруг умеют колдовать, все, кроме нее, даже никчемная, злобная, сварливая убощица Эргана Брум… голова которой, – о ужас! – в это мгновение показалась на лестнице. Голова, а за ней плечи, туловище – и вся уборщица целиком. Нич резко подскочила.
– Что ты опять здесь натворила, высочество?! – вкрадчиво спросила сухонькая женщина с мышиного цвета волосами и с неизменной злобной гримасой на лице. Она яростно посмотрела на осколки, лежащие на полу.
– Это… не я! – у Нич пересохло в горле.
– Это всегда не ты! – ледяным тоном заметила уборщица. – И окно разбила в коридоре тоже не ты, и королевских жеребцов выпустила из конюшни тоже не ты, и в библиотеку ввалилась с бутербродом не ты (впрочем, библиотека меня не касается – это территория Новелла). Вечно все сломает, разобьет, заляпает! Брала бы пример с Элеоноры Пебл: чудо-девочка, умница, красавица, всегда аккуратно причесана и одета, в комнате порядок, не то что у тебя! С твоим хламом никакие Помощники не справятся!