Анна Гаврилова – Шестерня и Призрак (страница 4)
Ева села на перевёрнутый ящик и вытащила чертёж Арата. Линии на нём двигались. Они текли, переливались, собирались в золотистые символы, которые она не узнавала, но интуитивно понимала. В центре листа пульсировала голубая вена. А потом — прямо у неё в голове, беззвучно, но отчётливо, как мысль, вложенная в мозг, — прозвучал голос.
Голос смолк. Чертёж погас, став просто старой бумагой. Ева сидела, держа его в руках, и чувствовала, как внутри разливается холод. Страх. Но вместе с ним — азарт. Она встала, подошла к осколку зеркала на стене и посмотрела на себя. Оттуда глядела женщина, которую она почти не узнавала. Короткие русые волосы торчали в разные стороны. Серо-зелёные глаза за толстыми линзами смотрели остро, внимательно — и, несмотря на страх, в них горел огонёк. Тонкие руки, перепачканные сажей, сжимались в кулаки. На левой скуле — царапина.
— Ты не герой, — сказала она отражению. — Ты младший помощник хранителя архивов. Ты боишься. И ты пойдёшь, потому что дед учил тебя не сдаваться.
Она надела сюртук. Сунула чертёж во внутренний карман. Нашла в ящике дедов компас — стрелка дрогнула и показала на юго-восток. Взяла паровой револьвер (незаряженный, но тяжёлый — просто чтобы чувствовать себя увереннее). Открыла дверь и вышла в ночь.
Небо над Фаросом переливалось синим, голубым, фиолетовым. По улицам стояли люди — неподвижные, с пустыми лицами. Они смотрели вверх и улыбались. Ева прошла мимо них, стараясь не встречаться глазами. У городских ворот её ждала печать — та самая, с тремя спиралями в круге. Чертёж в кармане вспыхнул, и печать рассыпалась искрами. Ворота открылись. Ева шагнула на Тракт Четырёх Ветров — старую дорогу, ведущую на юго-восток. Впереди лежал Меридиан. И где-то там, за горами, за равнинами, за туманами, ждал Арат. И правда о деде. Она поправила очки и зашагала в темноту.
Глава третья
Тракт Четырёх Ветров был стар. Древнее Фароса, древнее Гильдии, древнее самой Рационалии — так говорил дед, когда рассказывал о временах до Остывания.
— Этой дорогой ходили ещё тогда, когда магия была свободной, — говорил он, попыхивая трубкой. — Караваны везли товары с севера на юг, а Сущности летели рядом, освещая путь. Теперь никто не помнит об этом. Но камни помнят. Камни всегда помнят.
Ева шла по этим камням уже несколько часов. Солнце, по-прежнему тусклое и размытое, перевалило за полдень. Вокруг расстилалась холмистая равнина, поросшая низким кустарником — колючим, цепким, пахнущим полынью. Дорога была пустынной — ни людей, ни повозок, ни даже диких зверей. Только ветер гудел в расщелинах скал, да изредка с неба срывалась одинокая птица. Но она была не одна. Ещё на первом часу пути она заметила, что вокруг начали появляться люди. Сначала — один, на обочине: мужчина в разорванной рубахе, бредущий, шатаясь, как пьяный. Потом — ещё двое, женщина с ребёнком на руках, идущая молча, не глядя по сторонам. Потом — целая группа: человек десять, все в домашней одежде, с узелками в руках. Они шли в том же направлении, что и Ева, — на юго-восток. И у всех у них были одинаковые лица: серые, осунувшиеся, с пустыми глазами. Никто не разговаривал. Никто не спрашивал дорогу. Они просто шли — как будто слышали зов, которого Ева не слышала.
К полудню она остановилась передохнуть у скалы, похожей на покосившуюся башню. Села на камень, достала флягу и краюху хлеба. И услышала звук.
Он доносился откуда-то из-за поворота — низкий, ритмичный, механический. Не паровой молот. Что-то меньше. Что-то, что работало с размеренностью хорошо отлаженного механизма. Ева поднялась и пошла на звук. За поворотом, на большом валуне у обочины, сидел человек. Он был немолод — лет пятидесяти, может, больше, — с лицом, изрезанным морщинами, и старым шрамом на лбу, который тянулся от виска к переносице. Левая рука его была механической: сложное переплетение латунных шестерён, поршней и паровых клапанов, всё в масле и копоти. Протез мерно гудел, издавая тот самый звук, который привлёк Еву. Мужчина ковырялся в запястье маленькой отвёрткой, подтягивая какой-то винт. Его глаза были открыты, но бельма закрывали зрачки. Слепой.
— Добрый день, — сказала Ева, останавливаясь в трёх шагах.
Мужчина поднял голову. Его белые, мутные глаза странным образом смотрели точно на неё. Он улыбнулся — улыбка у него была щербатой, не хватало двух передних зубов, но от этого она казалась только добрее.
— Добрый, — ответил он скрипучим голосом. — Только не говори, что видишь. Я слышу шаги, слышу дыхание, слышу, как стучит твоё сердце. Оно стучит быстро, девочка. Ты напугана. Но не мной. Чем-то другим.
— Вы... вы слышите моё сердце? — удивилась Ева.
— Я слышу много чего. С тех пор как ослеп. — Он вытер руки о промасленную тряпку и спрятал отвёртку в карман. — Зовут Коваль. Тридцать два года в котельной четвёртого сектора Фароса. Знал каждую заклёпку, каждый клапан. Мог на слух определить, где давление упало, где труба треснула. А потом пришёл Всплеск. Я стоял у распределительного щита и увидел свет. Голубой. И все линии — линии пара, потоки энергии, биение сердца мира — стали видны. На секунду. А потом — тьма.
— Тьма? — переспросила Ева.
— Слепота. Но не обычная. Я перестал видеть свет, но начал видеть... другое. Тепло. Энергию. Ты, например, сейчас горишь, как маленькое солнце. У тебя в кармане что-то мощное. Я чувствую его жар.
Ева машинально прижала руку к груди, где лежал чертёж.
— Не бойся, — сказал Коваль. — Я не охотник за артефактами. Я просто старый механик. И я тоже иду в Меридиан. Говорят, там ответы.
— Вы знаете, что такое Меридиан?
— Знал когда-то. Давно. Ещё до того, как магия ушла. — Он помолчал. — Слушай, девочка. У тебя добрый голос, и сердце твоё стучит ровно, хоть и быстро. Ты ищешь правду. Я чую. Давай идти вместе. Мне нужны глаза, тебе — нюх на механизмы. Слепой механик, который видит тепло, — плохой спутник?
Ева подумала секунду.
— Хороший, — сказала она. — Идём.
Они шли до самого вечера. Коваль оказался быстрым и выносливым ходоком — его протез, как выяснилось, не только заменял руку, но и помогал идти, перераспределяя нагрузку через систему рычагов. По дороге они почти не разговаривали — только Ева иногда описывала вслух то, что видела:
«Слева — овраг, затянутый туманом, справа — скалы, похожие на старые книги, впереди — поворот, за ним, кажется, спуск».
Коваль кивал и добавлял что-то от себя:
«Овраг пахнет стоячей водой, не подходи близко. Скалы — известняк, тёплый, они держат тепло даже ночью».
На закате они вышли к руинам старого постоялого двора. От него остался только фундамент, остов печной трубы и вывеска «Три пор...» — дальше было сколото. Решили заночевать здесь.
Ева развела костёр (Коваль помог — он чувствовал тепло даже сквозь землю и точно указал, где закопаны старые угли), и они поужинали хлебом и вяленым мясом. Солнце село. Небо над головой начало мерцать голубыми венами — не такими яркими, как днём, но достаточно, чтобы было не по себе. И тут Ева почувствовала это. Не увидела, не услышала — именно почувствовала. Чувство было такое, будто за её спиной кто-то стоит. Молча. Не дыша. Глядя в затылок. Она обернулась. За руинами, в сумерках, сгустилась фигура. Высокая, тощая, закутанная в плащ из дыма и теней. У неё не было лица — только два провала на месте глаз и трещина на месте рта. Фигура парила в воздухе, чуть покачиваясь, как водоросль в толще воды, и от неё тянуло холодом и голодом — таким голодом, который не утоляют пищей.
— Коваль, — тихо сказала Ева, — у нас гость.
— Знаю, — так же тихо ответил механик. — Я его уже минут пять чую. От него пахнет холодом и пустотой. Это Сущность. Новорождённая. Она ещё не знает, кто она.
— Оно опасное?
— Оно голодное. Оно питается теплом.
Существо склонило голову набок — движение было бы забавным, если бы не было таким жутким. Ева встала и вышла вперёд, заслоняя собой Коваля.
— Ты, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты меня слышишь?
—Го-лод-ны, — провибрировало существо.
Это был не звук, а скорее волна, прошедшая сквозь воздух и отозвавшаяся в груди. Слово было объёмным, многозначным: в нём слышался не просто голод тела, а голод бытия, желание длиться, желание быть.
— Я понимаю, — сказала Ева. — Я тоже голодна. Но я не нападаю на первого встречного. Давай договоримся: ты не трогаешь нас, а я даю тебе то, что тебе нужно.
—Что-о ты мо-жешь да-ть?
— Имя. — Она вытащила чертёж.
Линии на нём засветились, и от листа отделилась золотая нить, протянувшаяся к существу.
— Ты не Пожирающий. Ты — Вздох. Ты будешь моим ветром. Полетишь туда, где опасно, и расскажешь мне. А я буду кормить тебя. Не людьми. Теплом. Светом. Смыслом.
Существо замерло. Его очертания дрогнули, провалы глаз наполнились золотым светом.
—Вздо-ох, — провибрировало оно, и в этом звуке послышалось что-то похожее, на радость. — Я — Вздох. Мне нра-вит-ся.