Анна Гаврилова – Шестерня и Призрак (страница 3)

— Арат, — сказала она шёпотом, обращаясь к листу в кармане, — ты или гений, или идиот. И я пока не знаю, кто из нас хуже. Потому что я собираюсь тебя найти.

Внизу, в главном холле Башни, хлопнула дверь. Тяжёлый, металлический звук — так хлопают только массивные дубовые створки, ведущие с улицы. Ева замерла. Послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, не принадлежащие никому из знакомых архивариусов. Мюллер ходил враскачку, Филипп семенил, а эти шаги были военными — чёткими, размеренными, с металлическим стуком каблуков. Инспекторы. Ева метнулась в боковой проход — узкую щель между стеллажами, которую знала только она. Дед показал ей этот путь много лет назад: за старым гобеленом (она могла бы перечислить всех изображённых на нём Первых Механиков по именам, включая толстяка в углу, который на самом деле был не механиком, а меценатом, профинансировавшим гобелен) скрывался проход к чёрной лестнице. Узкий, тёмный, пахнущий известкой и мышиным помётом. Она протиснулась внутрь и замерла, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Но слух — её острый, музыкальный слух — работал безупречно.

— Полка пуста, — произнёс первый голос. Мужской, низкий, с металлической хрипотцой — будто у говорившего был паровой голосовой модулятор. — Портфель у нас. Но Арат был хитёр. Он знал, что мы придём. Мог оставить закладку.

— Искать, — ответил второй. Более молодой, но холодный, как лёд. — Каждую щель. Каждый зазор. Если найдёте хоть клочок бумаги — ко мне.

— А девчонка? — спросил первый. — Та, что работает здесь. Внучка Прокла. Ева задержала дыхание.

— Что — девчонка? — хрипотца стала резче.

— Если она нашла что-то — узнаем. Если нет — не важно. Она ничего не знает о своём деде.

— Вы уверены?

— Уверен. Прокл был дурак, но не настолько, чтобы впутывать ребёнка. Она просто архивариус. Мелкая сошка. Пошли, обыщем сектор.

Шаги удалились. Ева выждала ещё минуту, считая удары сердца, — их набралось девяносто три. Потом скользнула вглубь прохода, к чёрной лестнице. Три пролёта вниз — ступени скрипели, но она знала, куда наступать, чтобы скрип был тише. Ещё два пролёта. Люк в подвал — старый, ржавый, но петли она смазала сама, в первый же месяц работы. Дальше — водосточная труба, холодная, мокрая, пахнущая тиной. И наконец — свет в конце, замаскированный решёткой. Она вывалилась в переулок за Гильдией, как пробка из бутылки шампанского, — с мокрым чмоканьем, вся в паутине и саже. Сюртук был безнадёжно испорчен, очки запотели, в волосах запуталась какая-то дрянь. Но она была на свободе. И в кармане у неё лежал чертёж, который стоил бы ей головы, если бы его нашли.

Ева прислонилась к стене, переводя дух. Переулок был пуст. Серое небо над головой, грязная брусчатка под ногами. Где-то далеко гремели паровые молоты. И вдруг — тишина. Слишком полная, слишком глубокая, как затишье перед бурей. Она подняла глаза к небу. Сам не зная почему, она вдруг вспомнила слова Арата: «Не смотри в небо после полуночи». Но сейчас был полдень. И небо было обычным — серым, скучным, затянутым смогом. Никаких голубых вен. Никакой магии. И всё же где-то в глубине, в самом низу живота, у неё поселилось странное, тревожное чувство. Чувство, что всё только начинается. Она поправила очки и улыбнулась — впервые за день.

— Найду, — сказала она тихо, обращаясь неизвестно к кому. — И тебя, Арат, и правду о деде. Найду.

И зашагала прочь от Башни, сжимая в кармане лист с чертежом, который пульсировал теплом, как живое сердце.

Глава вторая

Переулок за Гильдией всегда был шумным. В обычные дни здесь сновали торговцы с лотками, кричали разносчики, ругались возчики, чьи паровые телеги застревали в узких проездах, и хохотали девки из соседнего квартала, курившие дешёвые сигареты прямо на ступеньках. Но сейчас — тишина. Глубокая, ватная, неестественная тишина, какая бывает только в склепе или в заброшенном доме. Ева стояла, прижавшись спиной к стене, и слушала. Слух — её верный инструмент, её единственное преимущество в мире, где она была слишком хрупкой и слишком странной, — не находил привычных звуков. Ни грохота молотов с Нижнего уровня (обычно он был постоянным фоном, как сердцебиение огромного механического зверя). Ни гудков паровых экипажей. Ни людских голосов. Только шипение — высокое, тонкое, как далёкий чайник.

И запах. Запах изменился. Исчезла привычная вонь угольной гари и машинного масла. Вместо этого пахло озоном — так, как пахнет воздух после грозы, когда молния расщепляет небо. И мокрой землёй — хотя дождя не было уже несколько дней. И чем-то сладким, приторным, как старые дедовы свечи, которые он зажигал только по особым дням, когда рассказывал ей про магию. — Ерунда, — сказала Ева вслух. Голос прозвучал глухо, неестественно, будто она говорила в подушку. — Этого не может быть.

Она двинулась к дому быстрым шагом. Каблуки стучали по брусчатке — и этот звук казался единственным настоящим в целом мире. Она прошла два квартала. Три. Четыре. Ни одного человека. Двери домов были закрыты, окна задёрнуты шторами. Только ветер гонял по мостовой обрывки бумаги и сухие листья. А потом она увидела первого. Мужчина лет сорока, в промасленной робе кочегара, стоял посреди мостовой, лицом к небу. Его рот был приоткрыт, глаза выпучены так, что белки казались огромными. Из ушей текла тонкая струйка крови — уже загустевшая, тёмная. Он не шевелился. Не дышал — точнее, дышал, но как-то странно: грудная клетка вздымалась и опадала часто, поверхностно, как у спящего, который видит страшный сон.

— Эй! — Ева рванулась к нему, схватила за рукав. — Вы в порядке? Что с вами?

Мужчина не реагировал. Она встряхнула его, похлопала по щекам. Бесполезно. Кожа была тёплой — даже слишком тёплой для живого. Ева схватила его за запястье, нащупала пульс. Ничего. Сердце не билось.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — прошептала она, отступая.

И тут небо полыхнуло. Не молния. Не взрыв. Не фейерверк. Просто в серой мгле над крышами Фароса зажглась голубая вена — тонкая, извилистая, пульсирующая, как кровеносный сосуд, проступивший сквозь облака. Она тянулась от горизонта до горизонта, разветвлялась на более мелкие сосуды, те — на капилляры, и вся эта сеть секунду-другую пульсировала нестерпимым, режущим глаза светом, а затем исчезла, оставив на сетчатке фиолетовый след. Ева стояла, задрав голову. Очки запотели от её участившегося дыхания. Она сняла их, протёрла, нацепила снова. Небо было обычным — серым, пустым. Только где-то далеко, над Башней Архивов, ещё тлел слабый голубой огонёк. В голове прозвучал дедов голос — тихий, спокойный, словно он стоял рядом: «Магия не умирает, внучка. Она уходит в спячку, когда люди перестают в неё верить. А когда возвращается... о, когда она возвращается, она голодная. И первое, что она делает, — находит тех, кто помнит. Тех, кто не разучился её звать».

— Проснулась, — прошептала Ева, касаясь кармана с чертежом.

Ткань была горячей. Лист пульсировал теплом, как маленькое сердце, пригревшееся у её груди. Мужчина на мостовой вдруг дернулся. Ева отпрянула. Его тело обмякло и стало оседать — медленно, как подтаявшая свеча. Она попыталась подхватить его, но не успела: он рухнул на брусчатку лицом вниз и замер. На его губах застыла улыбка — слабая, едва заметная, как будто перед смертью он увидел что-то прекрасное.

Ева перевернула его. Глаза были закрыты. Кровь из ушей перестала течь. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Она стояла над ним, тяжело дыша, и думала, что нужно бежать. Бежать домой, запереться в подвале, переждать. Но вместо этого она закрыла ему глаза — аккуратно, как учил дед — и прошептала: «Прости. Я не знаю, кто ты. Но я запомню тебя». И побежала.

До дома оставалось три квартала, когда улицу перегородили колонны. Они выросли прямо из мостовой — три гигантских каменных столба, витых, как рогалики, высотой с пятиэтажный дом. Камень был чёрным, матовым, но внутри него пульсировали голубые прожилки — те самые, что она видела в небе. Колонны торчали под углом в сорок пять градусов, будто их вбили в землю сверху, с небес. Вокруг пахло озоном и мокрой землёй. На кончиках колонн дрожал воздух — не огонь, а само пространство, искажённое и раскалённое. Ева обошла колонны ползком, через соседский подвал. Дверь была выбита, внутри всё перевёрнуто. Мебель лежала вповалку, на стенах горели странные пятна — фосфоресцирующие, как гнилушки в лесу. Она не стала задерживаться. Выбралась через чёрный ход — и наконец увидела свой дом. Он уцелел. Дверь подвала была сорвана с петель, но замок висел на месте — запертый, целый. Будто кто-то открыл его изнутри. Ева замерла на пороге. Из подвала лился свет — слабый, колеблющийся, синеватый. Она знала этот свет. Так горела только одна лампа в её хозяйстве. Та самая, масляная, которую она не зажигала с прошлой зимы.

— Ну конечно, — пробормотала Ева и шагнула внутрь.

Подвал был разгромлен. Стеллажи опрокинуты, чертежи разметаны по полу, как осенние листья. Инструменты с верстака сметены. И только лампа — дедова лампа, с треснувшим стеклянным колпаком — горела на верстаке ровным синим пламенем. Без масла. Без фитиля. Просто горела, источая холодный, негреющий свет и всё тот же запах озона.