Анна Елизарова – Записки доктора Мерзотика (страница 1)

Вацлав Сдобнич, Анна Елизарова

Записки доктора Мерзотика

Глава I. Доктор из Дюссельдорфа

В 1687 году, в немецком городе Дюссельдорфе, жил и практиковал прикладную хирургию ничем не примечательный доктор.

В городе его знали под настоящим именем – доктор Альфред Мерзингер. Беспризорные мальчишки, что ютились под крышами складов, мелькали по подворотням и первыми узнавали о всяких ночных странностях, быстро дали ему другое имя.

Шёпот этот родился из сочетания его фамилии и той липкой, тревожной ауры, которая будто застилала воздух, когда доктор выходил по ночам. Они не знали, чем он занимается, не могли объяснить, что именно в нём было неправильным, но чувствовали нутром – этот человек приносит с собой что-то нехорошее.

Так и прилипло к нему прозвище – сначала насмешливое, потом пугающее.

А вскоре – пророческое.

Мерзотик

Альфред не принадлежал к касте зажиточных врачей из Альтштадта – старого города, где лекари жили в собственных домах, и тем более не числился среди придворных медиков, обитавших в богатых кварталах.

Обычное утро доктора начиналось с криков и шума бродяг, доносившихся с улицы через крошечное окно спальни, которая служила и кухней, и столовой.

Скромный завтрак – кружка пива, кусок мяса, запечённого на углях, и немного овощей с местного рынка – открывал день городского лекаря.

После завтрака доктор закуривал трубку и принимался ухаживать за геранью на грязном подоконнике. Эта процедура, неспешная и почти ритуальная, приносила ему странное умиротворение перед очередным днём его жуткой профессии.

Надев старый чёрный камзол, купленный десять лет назад во время поездки в Англию, поправив длинные пряди тёмных волос и взяв потёртый саквояж с пилами, ножами, щипцами и другими орудиями, доктор привычно щёлкнул тростью по перилам и в два прыжка сбежал по лестнице, выскочив на вонючую утреннюю улицу.

Домовладельцем его был старикашка с сальным лицом и вечной ухмылкой.

Альфред ненавидел его и часто ловил себя на мысли, что, попадись тот ему под руку в минуту вдохновения, ухмылка быстро бы сменилась гримасой ужаса – как у прочих бедолаг, рискнувших лечиться у доктора.

Но ничто не могло испортить игривого настроения Альфреда этим утром: ни смрад помоев, ни навоз, залепивший булыжные улицы, ни угрюмые лица крестьян, бродящих с одной мыслью – как бы выжить.

Выжить хотя бы на животном уровне: продать урожай, добыть немного хлеба, не попасться под руку разбойникам или людям герцога Берга.

Проходивший мимо доктор не вызывал ни страха, ни подозрения. Он шёл и мысленно проводил процедуру кровопускания – панацею от всех болезней, как тогда полагали.

Без антисептиков и анестезии она казалась почти гуманной на фоне ампутаций ржавыми пилами.

Окончив Оксфорд, где изучали медицину по книгам Галена, Альфред вернулся на родину и посвятил себя служению людям.

Чума, оспа, дизентерия, тиф, бесконечные войны – всё это не оставляло без работы европейских врачей, далёких от настоящей науки. Настоящее знание приходило лишь с практикой – часто у цирюльников и аптекарей.

– Как же так вышло, – размышлял доктор, – что год назад пациент и я с инструментами вдруг оказались не в анатомической, а на заброшенной мельнице под Дуйсбургом?..

Вчера к нему обратилась женщина с болями в боку. Альфред по одному взгляду понял диагноз, но не стал пугать беднягу, пригласив её на следующий день в специальную комнату при богадельне.

Мужчина с камнями в мочевом пузыре уже лежал на столе. Доктор достал инструмент – и вдруг всё потемнело.

Сколько это длилось – минуту? час?

Когда сознание вернулось, он увидел ту же сцену, но в другом месте. Лица у пациента не было. Совсем.

Подобные странности происходили уже год – после каждой сложной операции.

Доктор не мог объяснить эти перемещения, ни с научной точки зрения, ни с какой-либо другой. Мистика!

Он не боялся осуждения: ему было безразлично мнение общества и судьбы его подопытных.

Бедняков никто не искал.

Если же приходили родные, он отвечал, что тело было сожжено ради предотвращения распространения чумы.

Эти слова звучали убедительно и внушали ужас. Люди низших сословий рождались с мыслью о смерти.

Вседозволенность, безнаказанность и холодное любопытство породили в нём нечто, чему он сам не пытался дать имени.

Следить за его психикой было некому: родителей не стало во время «Чёрной смерти», друзей он растерял, связи оборвались.

В Дюссельдорфе Альфред жил замкнуто, избегая людей, – больше по привычке, чем из страха.

Судьба, или, может быть, просто крепкое здоровье, позволили ему пережить все эпидемии.

Страх он утратил. Совсем.

Боится ли маньяк быть пойманным? Нет – его страшит лишь невозможность продолжать свои грязные дела и уйти в забвение.

Так было и с Альфредом.

Единственным, кто хоть как-то присутствовал в его жизни, был домовладелец Йост – брюзга-старик.

Он унаследовал дом после смерти сестры и её мужа, которых «списали на тиф».

Деньги Йост хранил в мешочке, зарытом в навозе, и каждый день проверял его содержимое.

Однажды, за утренней трубкой, в голове доктора родился план.

Простой, но ясный: устранить Йоста и обрести дом.

На первом этаже – приёмная. На втором – жильё и лаборатория.

Через четыре месяца соседи нашли в куче навоза человеческие останки.

Свиньи, разрывая кучу, не тронули лишь мешочек с деньгами.

Смена адреса практики не изменила сути.

Как художник пишет полотна, так доктор творил операции.

Лишь на ненавистного Йоста он потратил целую неделю – добавляя к своему «произведению» изощрённые штрихи.

Получив связи в магистрате, Альфред без труда оформил дом на себя.

Теперь его жилище напоминало дом зажиточного врача: приёмная внизу, спальня наверху.

Семьёй ему служили инструменты и герань на окне.

Он одинаково заботился о ржавых пилах и нежных лепестках цветка.

Глава II. Пациент без имени

Прошло несколько месяцев после загадочной пропажи домовладельца Йоста, и жизнь доктора вошла в привычное русло.

Никто особенно не скучал по старику: в те годы исчезновения считались столь же обыденными, как дождь или похороны.

Разве что соседка из булочной пару раз спрашивала доктора, не видел ли он Йоста – но, получив в ответ его вежливую улыбку и фразу «покой должен быть вечным», быстро сменила тему.

Теперь дом доктора наполнялся иными звуками:

плеск кипящей воды, скрип шприцов, журчание жидкости в колбах и глухие стоны подопытных, привязанных к столу.

Мерзотик убеждал себя, что служит науке.

Той самой, что не нуждается ни в свидетелях, ни в одобрении.

Науке, для которой достаточно крови, терпения и отсутствия сомнений.

Иногда, когда он работал особенно долго, доктор замечал странные вещи:

теней становилось больше, чем предметов; звуки задерживались в воздухе, как эхо в могиле;