Анна Дубчак – Роковое решение (страница 35)
Да, точно. Оба убийства совершены одним и тем же способом – беспорядочными ударами ножа. Вот только Погодкина была убита ножом Шарова, а Калинина – тоже кухонным ножом, но только, как показала экспертиза, другим, и ножа этого на месте преступления не обнаружили. Нож более широкий, поварской.
Если первым порывом, желанием Жени было сбежать, уехать куда подальше от этих противных и, как ей показалось, насмехающихся над ней Бориса с Ребровым, то теперь, когда Женя почувствовала, что находится в тупике и что ей без их помощи не выбраться (да и Журавлев поймет, что она выдохлась и что все то полезное, что она делала прежде, – просто удача), она решила дождаться их и попросить Реброва позволить ей осмотреть квартиру Погодкиной на Арбате. А для этого (и до этого) все-таки уговорить Реброва задержать Веру Голубеву, причем сделать так, чтобы Чеснокова об этом непременно узнала. И провернуть предложенную Женей схему, сказав Ольге, что Вера во всем призналась и выдала ее.
Гнусное это дело, конечно, но полезное. Что поделать, раз эти подружки точно замешаны в убийствах?!
22. Август 2024 г.
Я не знаю, что это было за такси, что она так быстро все провернула. Должно быть, это такси летело по воздуху. Вернулась домой и спокойно так сказала мне: я все сделала.
И меня заколотило. Словно до этого мной кто-то руководил и я не до конца осознавала, что мы собираемся сделать. И вот теперь Оля вошла в мою комнату и сказала, что, мол, все сделано. То есть Елены больше нет.
Я никогда не задумывалась, каким образом она это сделает. Куда именно нанесет удар. Мне всегда представлялось, что это будет горло. Один сильный удар в сонную артерию – и все: кровь бьет фонтаном, еще немного, и человека нет. Такие сцены я могла видеть только в кино. Оля же видела это реально.
Я знала, что она выпила, прежде чем войти в дом тетки. Я дала ей ключи, и она вошла неслышно. Елена наверняка уже спала.
Я пыталась представить себе, как все происходило. Вот Оля входит в дом, прислушивается к звукам. Тишина. Кругом темно, и только свет от уличного фонаря освещает часть кухни. Тени старых яблонь колышутся, дробясь в кружеве занавески. Елена спит в своей спальне, похрапывает. Она так и не решилась на операцию, чтобы избавиться от храпа. Сказала, что ей до лампочки, храпит она или нет. Все равно спит одна и ее никто не слышит. Это означало, что они с Шаровым не спали вместе. Что она так и не впустила его в свою спальню. Разве что на полчасика…
Она всегда говорила, что любит свою огромную кровать и новый матрац, который обошелся ей в полмиллиона рублей. Она называла его «мой темпур», кажется. Я с трудом сдерживалась, чтобы не покрутить пальцем у виска, мол, ты что, тетя, с дуба рухнула? За каким лешим тебе тратить такие огромные деньжищи на какой-то там датский матрац?! Но не покрутила, ничего не сказала, просто подумала, что у богатых свои причуды. Со злостью, конечно, подумала: разве можно вот так бездумно тратить деньги? Это как же нужно любить себя, чтобы так поступать?! Но, с другой стороны, кого ей еще любить, как не себя? Я ей кто? Племянница, ее личный благотворительный вклад ради спасения своей же души. Кто знает, какие грехи за ней водились? Может, я и была ее спасением? А что, если она сама угробила своего мужа? К примеру, отравила его? Мало ли что она рассказывала мне о нем, о том, как они любили друг друга. Муж умер, оставив ей огромное состояние и сделав ее совершенно свободной женщиной. Кто знает, может, он, господин Погодкин, был тираном и мучил жену, унижал, угнетал ее, попрекал куском хлеба, изменял ей? Я же ничего не знала.
Но в тот день, когда стало известно о смерти Елены, мне ничего другого не оставалось, как только искать теткины грехи. Чтобы хотя бы в своей голове уравновесить то зло, что мы ей причинили. Понятное дело, что если Ольга попадется, то она не станет молчать и назовет имя заказчика. Мое имя назовет. Даже глазом не моргнет. И все ей тотчас поверят. Это и понятно, у меня же мотив.
Я нервничала, сто раз выпытывала ее, не видел ли ее кто, все ли прошло гладко, уложилась ли она во время, не найдут ли таксиста, который возил ее в Жаворонки. В Москву-то она возвращалась на электричке, потом на метро. Понятное дело, что совсем нигде не засветиться у нее бы не получилось. На вокзале повсюду камеры. Но и она не дура, в электричке ехала в одной куртке темно-зеленого цвета, в метро – уже в серой неприметной толстовке, чтобы смешаться с толпой. И всегда с капюшоном на голове. Она даже переобувалась, запасные кроссовки носила в рюкзаке. Мы обе понимали, что Оля – не птица, что не сможет перелететь из пункта «А» в пункт «Б» по воздуху. И что если попадется въедливый следователь, то может и разглядеть ее на камере.
Одежда, в которой она убивала, была вся в крови. Выйдя из дома, где пахло теплой кровью, в сад, Оля переоделась, сложила перепачканную одежду в пакет и вместе с ним выбралась из сада на шоссе, прошла метров пятьсот и там в укромном месте облила пакет приготовленным заранее бензином из бутылки и подожгла. После чего очень быстро и долго шла, пока не выбралась на железнодорожную платформу и села в электричку.
Понимала ли она, как рискует? Все эти попытки обеспечить себе алиби были, на мой взгляд, пустыми. Да и она это тоже понимала. Я же очень скоро призналась себе, что вообще не в состоянии придумать даже такой примитивный план с кино и прочими ее перемещениями.
Надо признаться, я думала тогда вообще только о себе. О своем алиби. Готова ли была к тому, что Оля предаст меня? Безусловно. В этом плане я обезопасила себя. Помимо алиби у меня в рукаве имелся и Олин мотив – она должна была, по сути, ограбить тетку. Она должна была вытряхнуть из ее шкатулки все драгоценности и подкинуть Шарову в сарай. Но, зная Олю и ее страх оказаться на улице и без гроша в кармане, что называется, она наверняка забрала все эти «сокровища» себе. И в случае, если ее вычислят и арестуют и даже если она укажет на меня как на заказчицу, я скажу, что понятия не имела о готовящемся убийстве. И проверить мои слова будет невозможно.
И ведь все прошло хорошо. Нас с Олей, конечно, вызывали в полицию, в Следственный комитет, допрашивали, просто завалили вопросами, и, судя по всему, никого из нас не заподозрили в убийстве.
Я реально плакала, и причин для этого у меня, помимо смерти тети, было много: я умирала от страха! Оля не плакала. Она просто сокрушалась и жалела тетю, считала, что ее убил Шаров. Да, мы обе все сваливали на него. Говорили что-то про кредиты, его долги перед тетей… Предположили, что он зарезал ее, чтобы не возвращать долги и чтобы украсть наличные из ее сейфа, который, кстати говоря, Елена никогда не закрывала, потому что хранила там тысяч пять-десять на продукты, и все! Остальное было на картах да на счетах в банках. Но откуда об этом знать следователям? Мы с Олей дружно утверждали, что тетка хранила там довольно много денег, но сколько точно, мол, нам неизвестно. Короче, мы закапывали Шарова капитально! И его, конечно же, обложенного со всех сторон уликами (один нож с отпечатками его пальцев на месте преступления чего стоил!), арестовали по подозрению в убийстве.
И в какой-то момент все стихло. И мы успокоились. Чтобы не сидеть и не киснуть дома, мы гуляли по Москве, и обе сошлись во мнении, что Москва теперь кажется нам другой. Что многое из того, о чем мы раньше не могли и мечтать, будет принадлежать нам. Торговые центры манили нас, примагничивали, и мы, пока еще не имея денег, теперь только и делали, что, мечтая скупить все понравившееся, переодевались в примерочных кабинках, порой хохоча до истерики.
Мы возвращались домой, и стены квартиры словно стискивали нас, давили и не давали дышать полной грудью. Мы задыхались. И больше всего боялись услышать телефонный звонок на домашний телефон – так звонила обычно Елена.
– Представляешь, – говорила Оля, и от страха у нее стучали зубы, – сейчас раздастся звонок, ты возьмешь трубку и услышишь ее голос. Что тогда будешь делать?
Да у меня от одного ее вопроса волосы шевелились на голове. А потом она, эта дурища, придумала шутку, за которую я готова была ее прибить.
Разложив под моей простынкой извилистой змеей нитку, Оля ночью, находясь с катушкой в соседней комнате, медленно сворачивала нитку, отчего под моей простыней кто-то словно оживал, змеился…
Я не сразу поняла, что происходит. Думала, что вообще схожу с ума или же в постели завелось какое-то насекомое. Пока не услышала хихиканье этой ненормальной.
Мы с ней тогда крепко поссорились. Я не нашла слов, чтобы объяснить ей, насколько мне страшно и тяжело. Оно и понятно – ей-то наверняка было тяжелее и страшнее.
А потом появилась в нашей жизни Плохова. Баба-следователь. Красивая, сил нет. Вцепилась в Олю мертвой хваткой. Вот все уже указывало на Шарова, мы даже успели расслабиться, а эта сука допрашивала Олю с пристрастием, просто выворачивала ее наизнанку. Просила по минутам рассказать, как прошел вечер, когда была убита Елена. С темой про кино все прошло гладко, да и как тут не пройти, если Оля на самом деле была в кино, смотрела «Мастера и Маргариту», у нее и билет имелся, да и камеры в кино позволили Плоховой убедиться в том, что Оля не врет. А потом? Куда она пошла потом? Что делала? Оля говорила, что гуляла. Что я дала ей денег (она выразилась «от барских щедрот»), и она просто гуляла по улицам, покупала уличную еду, садилась на автобусы, чтобы покататься, посмотреть Москву. Что настроение у нее было отличное, что она никак не могла нарадоваться тому, что теперь занимается у известного мастера-стилиста и впереди у нее вырисовывается отличная перспектива. Она предусмотрительно не называла улицы или кафе, где она могла бы перекусить или выпить кофе, понимала – повсюду камеры!