Анна Дубчак – Прогулки в прошлое (страница 21)
Женя понимала:
— Вы, Ольга, хотите показать нам, какой доброй, щедрой является Люба. И то, что вы рассказали нам сейчас, — это просто… Я хочу сказать, что на самом деле ее поступок вызывает уважение.
Женя чуть не добавила: «Как вызвал в свое время уважение и ваш поступок, Ольга, когда вы подарили Вере машину».
— Правильно. Поэтому, Риточка, перестаньте подозревать мою невестку в страшном преступлении… Меня коробит от этого… Повторяю уже в который раз — вы просто не знаете ее! И поймите, она хочет сейчас одного — узнать имя убийцы своего мужа. Она уже поняла, что Кондратьев ей не поможет и что единственная ниточка, которая могла бы привести ее к правде, — это вы, Рита.
11. Январь 2026 г
— А это что за бутылка?
— «Просекко»!
— Это что еще за хрень?
— Ну… такое модное сейчас игристое вино. Его все богачи пьют. Телевизор, как ни включишь, во всех сериалах женщины пьют «Просекко». Ну, типа шампанского, понимаешь?
— И сколько стоит это модное игристое?
— Да всего-то тысячу с небольшим… Зато — шик! Боря, мы же договорились с тобой, что я не стану экономить и накрою шикарный стол. Нас будет всего-то трое, поэтому и продуктов не так много уйдет.
— Ладно, валяй…
Разговор происходил (в квартире, принадлежащей ранее Вере Рыбкиной, а теперь уже, по завещанию, ее сестре, Маргарите Борисовой) между вдовцом Борисом Рыбкиным и его сожительницей, той самой деревенской продавщицей (правда, теперь уже бывшей), Екатериной Петровской, что так вовремя помогла ему с алиби.
Катя пригласила в гости свою деревенскую соседку, ту самую Аллу, которая также помогла Борису с алиби, поскольку точно видела, что на момент убийства его жены он находился в доме Петровской.
И если первое время после смерти жены Борис приезжал к Кате, просто чтобы напиться и, как говорится, забыться, то потом он понял, что привязался к ней, что испытывает к ней чувства, которых прежде у него ни к кому не было.
Катя была женщиной теплой, уступчивой, ласковой и веселой, то есть обладала всеми теми качествами, которых так не хватало его покойной жене Вере. С Катей обо всем можно было договориться. Она во всем ему подчинялась, выполняла все его желания, причем делала это с удовольствием. Кажется, даже любила Бориса.
Кроме того, Катя хорошо готовила. Возвращаясь после работы домой (Борис по-прежнему таксовал на «Мерседесе» своей свояченицы), он уже знал из долгих «дорожных» телефонных разговоров с Катей, что его сегодня ждет либо на завтрак (это если он таксовал ночью), либо на ужин (если днем).
Едва войдя в квартиру, он уже чувствовал себя счастливым — Катя неслась к нему, чтобы поскорее обнять, прижать к своей пышной груди. Он целовал ее, потом шел мыть руки и, ощущая себя настоящим семьянином, любимым мужчиной и просто хорошим человеком, с чувством выполненного долга садился за стол.
Вот это была настоящая жизнь! Теперь он зарабатывал, кроме того, владел (пусть и незаконно, и он это отлично понимал, просто не хотел об этом думать) двумя двухкомнатными (!) квартирами рядом с метро «Аэропорт», одну из которых сдавал молодой семье за девяносто пять тысяч рублей, и машиной! Кроме того, рядом с ним была прекрасная женщина, которую он вроде бы любил или, уж во всяком случае, ценил. И если Вера постоянно его чем-то раздражала, особенно тем, что сплетничала о нем со своей сестрой Риткой, да к тому же еще и унижала его уже тем, что была хозяйкой квартиры, работала в то время, как он никак не мог найти себе работу по душе, а это означало, что в любой момент могла попросить его съехать, то сейчас все было наоборот: это он считался хозяином обеих квартир, это он зарабатывал деньги и, по сути, кормил Катю.
Катя же, получив предложение Бориса переехать к нему, со слезами продав свою корову все той же подружке Алке и, рыдая, покинув магазин, в котором проработала почти пятнадцать лет, устроившись в Москве с комфортом, все уговаривала Бориса позволить ей пойти на работу. Говорила, что готова работать кем угодно, чтобы только не бездельничать, что она так не привыкла, ей надо чем-то заниматься. Самым реальным было устроиться кассиршей в супермаркет рядом с домом. Но Борис хотел, чтобы «его женщина» сидела дома, чтобы полностью зависела от него и даже думала так же, как и он.
И пока все было отлично. Она понимала его, ловила каждое его слово и, получается, жила для него. Вот это он и называл настоящим мужским счастьем. В квартире было чисто, все блестело, Катя каждый день (он знал это точно), помимо основной уборки, мыла двери и стены в ванной комнате (чего никогда не делала Вера и что приводило в восторг Бориса), не говоря уже о кухне, где ни на плите, ни на других поверхностях не было ни капли жира или грязи. И это притом что Катя много готовила, варила, пекла. В доме всегда вкусно пахло едой.
Раз в неделю они, как благовоспитанная супружеская пара, отправлялись в какой-нибудь торговый центр, где Борис с удовольствием тратился на свою подругу, наряжая ее по своему вкусу, постепенно исключив из ее гардероба все джинсы, штаны и брюки. По его мнению, женщина должна была носить платья и юбки. И спать либо в ночной рубашке, либо голышом, но уж точно не в пижаме. Он вытравлял из своей памяти образ покойной жены, которая предпочитала как раз спортивный стиль, не вылезала из джинсов, любила джемперы, широкие штаны и даже мужские рубашки. Постоянно сравнивая погибшую жену с Катей, Борис не без удовольствия видел в своей новой избраннице сплошные плюсы. К примеру, Вера не любила готовить, хоть и старалась. Она мало ела, боясь поправиться, в то время как Катя с пышными формами этого не опасалась, ела с аппетитом и много, как и сам Борис. С Катей было удобно и в постели, она ни разу ему еще не отказала, старалась угодить, в отличие от Веры, которая готова была найти сотню причин, чтобы только избежать близости.
Катя давно намекала Борису, что хочет пригласить Аллу в гости. Он понимал, что она хочет похвастаться перед ней тем, что живет в Москве, в престижном районе, в хорошей квартире, с мужчиной, ну и, конечно, что нигде не работает и живет «как королева» (выражение самой Кати). Борис, за которым был должок перед Аллой, все же это она помогла ему подтвердить его алиби, был не против того, чтобы Катя встретила подругу, угостила как следует.
Катя и рада стараться, наготовила всего, накрыла на стол, нарядилась в красное обтягивающее трикотажное платье и села, напряженная, на диван в ожидании звонка.
— Может, это нехорошо… — вдруг сказала она задумчиво. — Алка хорошая баба, добрая, да только не везет ей по жизни. А я, получается, пригласила ее для того, чтобы показать, как я зажила. Похвастаться. И ведь знала, что для того зову, но все равно позвала. «Просекко» вот купила, бутерброды с икрой сделала, а зачем? Как-то стыдно мне, Боря…
— Ты неправильно говоришь. Мы пригласили ее для того, чтобы отблагодарить сама знаешь за что. Чтобы уважение свое показать. Так что не парься.
Борис хорошо помнил момент, когда Алка только вошла в квартиру. Яркая, в каракулевой шубке и красном берете. Облако духов, улыбка, как у актрисы, глаза сияют. Это не глаза, а два лазерных луча, которые прожгли Бориса до самого нутра. А как сняла она шубу и показалась в розовом костюмчике, да взбила своими тонкими пальчиками светлые кудряшки на голове, так Борис и поплыл…
…Он очнулся ночью на полу и увидел, что Катя с разбитой головой и залитым кровью раздутым лицом лежит рядом на ковре, повсюду кровь… Он посмотрел на свои руки — костяшки пальцев были тоже в крови. Он ничего не помнил, за что избил, как так получилось…
Это позже он вспомнит, что Катя застала их с Алкой в ванной комнате, что от ужаса, не веря своим глазам, она схватила полотенце и принялась хлестать их, как двух склещенных собак, как попала ему, больно резанув тканью, в глаз, чем разозлила и превратила в зверя. Вспомнит, как Алка, одеваясь на ходу под жуткие крики избиваемой подруги, выбежит из квартиры, матерясь грязно, жирно…
Борис подполз к Кате. Ее красное платье задралось, обнажив полные розовые ляжки. Что же он наделал? Как мог? Она же хорошая.
Он пощупал ее шею, нашел пульсирующую жилку — жива. Она жива, слава богу! Погладил ладонью по ее шершавому от засохшей крови лицу.
— Катюнь, ну ты чего? Вставай… Прости меня, дурака. Это все водка. — У него от волнения и ужаса в носу защипало.
Как же он был счастлив, когда она пришла в себя и даже, постанывая и морщась от боли, поднялась, поплелась, опираясь на его руку, в ванную комнату. Он помог ей смыть кровь. Принес вату, обработал ссадины и ушибы перекисью. Потом проводил в спальню, уложил в постель, заботливо укрыл одеялом, лег рядом и прижался к ней. Она была большая, теплая и пахла кровью. Он говорил ей что-то на ухо (фиолетовое, разбитое), до которого боялся дотронуться, просил прощения, целовал, склонившись над ее громадой, уцелевшие части щек, скул, лба, обещал, что такого больше не повторится. А потом уснул.
Проснулся поздно, около двенадцати дня. Рядом на кровати увидел мятую подушку в пятнах крови, перепачканный кровью пододеяльник, здесь же красное платье, белье…
Испугавшись, он вскочил и бросился искать Катю. Больше всего боялся, что найдет ее мертвой на полу или увидит распахнутое окно… Но нет. Катя просто ушла. На вешалке не было ни ее дубленки, ни сапог в прихожей. Она даже вещи свои не взяла — все осталось на месте, в шкафу.