за чёрные леса, за далёкие города,
и ничего он не скажет тебе
никогда.
«и исчезают яблони, и становится тишина…»
и исчезают яблони, и становится тишина,
и только горит костёр,
а ты иди, раздвигая мрак, ничего не знай,
до далёких морей, до высоких гор.
Там, у дороги, в лесополосе,
упадёшь, уставившись в темноту.
И когда-нибудь будет радость, и солнце в росе,
и яблони во цвету.
«И если чума, и если война…»
И если чума, и если война,
И если горящий куст,
И если в крови и пепле страна —
Не я от неё отрекусь.
Лол, нам в перспективе обещан рай,
Но все чиновники врут.
Но как я русский есть самурай,
То я остаюсь тут.
И вспашет «Градом» землю весна,
И кровь побежит в ручьях.
Но если рухнет моя страна —
В обломках погибну я.
«Хорошо, что я никогда не хотела детей…»
Хорошо, что я никогда не хотела детей,
А то посмотри – бежит он на небеса,
Дева Мария усыновит, укроет его теплей,
Погладит по опалённым его волосам.
А он бежит, а мне-то всё кажется: мой.
Потом облегчённо вздыхаю: я ж пустоцвет.
Сердце моё перепахано этой войной.
Уже почти не болит, словно его и нет.
«Мне сорок, я в Харькове нынче убит…»
Мне сорок, я в Харькове нынче убит,
Разъят и не собран, и вплавлен в гранит,
И не было больше меня.
Скажите жене – осторожно: гремит,
И снова додали огня.
Я был из Донецка, мне семьдесят пять,
И мало кто будет меня вспоминать,
Чего там меня вспоминать!
Осталась продавленной дома кровать,
К жене подхоронит зять.
Я сын твой и внук под Луганском, и мой
Начертанный путь, предрешённый не мной, —
Врасти в эту землю и лечь.
Я сплю и не помню я свой позывной,
И спит автомат у меня под щекой,
Смертельный, как русская речь.
«И приходят они…»
И приходят они
из жёлтого невыносимого света,
Открывают тушёнку,
стол застилают газетой,
Пьют они под свечами каштанов,
под липами молодыми,
Говорят сегодня с живыми, ходят с живыми.
И у молодого зеленоглазого капитана
Голова седая, и падают листья каштана
На его красивые новенькие погоны,
На рукав его формы,
тоже новенькой да зелёной.
И давно ему так не пилось, и давно не пелось. 
