А от водки тепло, и расходится омертвелость,
Он сегодня на день вернулся
с войны с друзьями,
Пусть же будет им нынче тепло
и сыто, и пьяно.
И подсаживается к ним пацан молодой,
четвёртым,
и неуставные сапоги у него,
и форма потёртая,
птицы поют на улице, ездят автомобили.
Говорит: «Возьмите к себе,
меня тоже вчера убили».
«И пока небосвод от снарядов стонет…»
И пока небосвод от снарядов стонет,
Некому поплакаться, помолчать не с кем,
И приходит дед, заваленный в доме
О году пятнадцатом, под Донецком.
На рассвете этом, медвяном, дынном,
Он пришёл, лишённый тоски и страха,
И стоит у околицы белым дымом,
Прозревая Харьков и Волноваху.
А чего, говорит, что ли снова бомбы,
Не пойму, кому от этого легче.
Навели бы мир, отстроили дом бы,
За меня бы в церкви поставили свечи,
Потому как умер я неотпетый,
Хоронили в спешке под минным роем.
Это век становится волком, это
Сами мы становимся сталью с кровью.
Это русский хтонос, его железо,
И земля перекопана на два метра,
Потому что мы, не бояся смерти,
Щедро делимся ей, и она навесом
Прилетает прицельно, бесслёзно, метко,
Сталь и кровь, и нет никакого страха,
Только мёртвый дед, куря сигаретку,
С грустью смотрит на Харьков и Волноваху.
«Как мы играли, не ведая, что творим…»
Как мы играли, не ведая, что творим,
как мы сочиняли, не ведая, что творим,
а теперь стоим перед ликом Твоим
посреди разрушенных городов,
небосвод широк, небосвод багров,
и стоим – такие маленькие перед бу-ду-щим,
и, как новорождённые, пищим,
потому что это всё мы тут наиграли,
а за нами не пришли, не убрали,
по попе не надавали, некому стало,
на кровати больше нет одеяла,
и стоишь тут в дыму, в мазуте и в сале:
это ж мы тут всё наиграли,
я и Ванька из дома через дорогу,
да играли вроде совсем немного,
а у чёрных домов проломлены крыши,
и они дымят, и шныряют мыши
по развалам и, кажется, едят кого-то,
Ванька лёг, не выпустив пулемета,
с вражеской нашивкою – как же мог,
надо маме его написать письмо.
И стоит Иван-дурак посреди войны,
и Ивасик-Телесик стоит посреди войны,
незасеянные степи обожжены,
города разрушены и черны.
Только в синем небе, большом и светлом,
бесконечно далёком от земли и смерти, 
