А в штабе запрещали ответку.
Было совершенно понятно,
что правда за нами,
Хоть нас и мало.
Лёшу, кстати, похоронили в Алчевске.
Я не была у него на могиле.
Я вообще не хожу на могилы —
Как-то их многовато стало.
И вот сейчас,
Когда линия фронта
Легла прямо через меня,
Я поняла, что чувствовала Ева,
Рай на яблоко обменяв.
И я пишу людям,
которых знаю давно и недавно,
Телеграфные строчки:
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Не умри, пожалуйста.
Не сегодня.
Не этой ночью.
«Схерали, говорит, они герои…»
Схерали, говорит, они герои,
Они ж там – из окопа не успели.
А это я захлёбываюсь кровью
Чужой, чужой захлёбываюсь кровью,
И бьёт арта по дышащей по цели.
Холодный март, бессмысленная высь.
Вот имена – пожалуйста, молись.
Я здесь не женщина, я фотоаппарат,
Я диктофон, я камера, я память,
Я не умею ничего исправить,
Но я фиксирую: вот так они стоят
Ещё живые, а потом не очень.
Я не рожу зеленоглазых дочек.
Когда пожар – звоните ноль один.
Поднимет трубку нерождённый сын.
Вы там держитесь, но спасенья нету.
Летят, летят крылатые ракеты.
Мы смерть, мы град, мы рождены для боя,
Мы станем чернозёмом, перегноем
И птицами в весенней тишине.
Схерали, говорит, они герои.
Чего ревёшь, не плачь, ты на войне.
«Расскажи мне, расскажи…»
Расскажи мне, расскажи
сказку, больше не могу.
Это человек лежит,
расцветая на снегу.
Это красным он зацвёл,
как цветок, на остановке,
Расскажи мне про котёл
(впрочем, лучше про котов)
и про новые винтовки.
По реке плывёт топор, прямо до Чугуева.
Ну и пусть себе плывёт он в эвакуацию.
Абрикосы зацвели
рано, не дождавшись марта,
и огонь горит на картах
и на кожице земли.
О земля, сыра постель,
вот мужик; орёт сирена,
но стоит он на коленях
посреди трамвайных линий, 
