Анна Долгарева – Из осажденного десятилетия (страница 54)

И когда я привёл её к дому

и хотел разделить с ней дом,

она сказала: «Пока я с тобой,

никогда не говори мне о смерти».

Ныне холодно, ветер дует в окна и щели.

Я отныне бессмертен, как камень замшелый,

словно эльф из недобрых страшилок детских,

и мне не о чем говорить теперь,

да и не с кем.

Были вместе. Казались вечными,

словно письмо в бутыли.

Я не помню, сколько мы были.

Мы были.

И когда бессчётный август

сменился вновь сентябрём,

я сказал ей, что мы никогда не умрем.

И тогда она улыбнулась

и стала таять,

и таяла,

таяла.

Я её захотел обнять, но её не стало.

Был закат багров и холоден,

и собаки вдали голосили,

и я выбежал из дому,

полон злого бессилия –

с неба падали лилии,

лилии,

лилии,

лилии.

И отныне я жду – которую сотню лет,

в тишине, в темноте, под нависшим тем сентябрём.

О, моя дорогая, смерти более нет,

о, моя дорогая, мы никогда не умрём.

ГЛИНЯНЫЙ КОТ

Ноябрьским днём, выбираясь из одеяла,

я поняла, что пошло начало финала.

Ночью я с кем-то пила, потом я рыдала,

а потом я ничего не помню. В этом-то и загвоздка.

У меня был разбит висок, и этого тоже

я не помнила. За окном, тяжело и громоздко,

нависала серая громада спального района.

Я стояла у зеркала в ванной, смотря на рассечённую

кожу,

мучаясь похмельем без единого стона,

и понимала, что кончилось что-то. В детстве

меня любили родители, и я не могла придумать,

что я буду пить так, чтоб потом отшибало память.

Я долго не могла скоординироваться и одеться

и придумать, что будет дальше,

да и будет ли какое-то дальше.

*

Недавно я стала бояться пустых квартир,

и теперь зажигаю на ночь свечу в фонаре,

ставлю её у окна, и она слегка освещает мир

жёлтым и теплым. Это не спасает совсем,

но можно почувствовать себя, как в детской игре,

в домике: трогать лучи и быть неуязвимой. Ничем.

*

Потом я собралась и поехала куда-то на Невский,

было темно, пронзительно холодно и красиво,

люди спешили, некоторые из них целовались,

возле метро поставили ёлку. Какой-то детский,

праздничный воздух налетал от порыва к порыву,

и я шла, безнадёжно любя их всех, и неловко скалясь,

а потом зашла в какую-то галерею