Анна Долгарева – Из осажденного десятилетия (страница 30)

изменившееся лицо,

повзрослевшее здесь лицо.

Он глядит назад,

и не помнит, где это – назад.

Осыпается роза в ладонях,

ничего не стучит внутри.

И она говорит: «Пойдём,

надо столько тебе рассказать,

тебя ведь не было долго,

кажется, два месяца

или три».

Запах бензина и красных болезненных листьев,

слои тёмно-синего, чёрного и цветного

воздуха – тяжёлого и плотного. Лица

в нем становятся незнакомыми. Слово

и время искажаются в этом пространстве.

Мы – глубоководные рыбы, мы в нём существуем,

на ощупь научившиеся пробираться

по бескислородным уличным струям.

Мы – глубоководные. В нашей внутривенной воде

не обнаружено крови. Впрочем, тепла нигде

нынче не обнаружишь. Абсолютно не странно:

это октябрь,

это дно

Санкт-Петербургского океана.

Это – практически дно, но всё же есть что-то ниже.

Если бы рыбы могли говорить, то я бы сказала: мы же

могли бы быть кем-то другим. Ты – человеком, вроде,

а я – для тебя котом: из тех, кого вечно волнуют мыши,

бабочки, птицы за окнами; но всё же –

весьма пригоден,

чтобы лежать на коленях, мурлыкать в ухо,

чтобы не океан, а тепло и сухо.

То есть, вряд ли коты умеют намного больше,

но я не думаю, что больше было бы нужно.

Какой здесь холодный ветер, и огни холодные, боже,

я думала, мы на дне, но можно спуститься глубже.

В темноте – огни до самого горизонта.

Я могла бы быть котом тебе, это был бы не худший

из вариантов.

Я была бы бесполезным котом, но всё же довольно

милым;

впрочем, и из тебя человек получился бы странным.

И я бы сказала тебе, если бы я говорила,

но нет ни единого слова на дне

Санкт-Петербургского океана.

Только листья, которые тронул уже иней,

выпадают из-за пазухи, из карманов, из капюшона

и плывут по струям улиц тёмным и синим,

и касаются белых пятен лиц отрешённых.

КРАСНОЕ

Лес – берёзовый. По осени особенно светел,

из-за этого кажется безопасным. Ветер

здесь практически не встречает препятствий.

Кажется, что не может – никаких бедствий,

но мне всё время кажется, что раздастся детский

смех, и кто-то нездешний из-за поваленных веток

выйдет и скажет: «Здравствуй».

Так что бродящий здесь должен быть храбр.

Вечером особенно чувствуется октябрь.

Старое дерево смотрит коричневыми глазами

бледных поганок, что кожу его взрезают.

Воздух пахнет сыростью, словно рядом река,

но её не отыщешь, хотя близка.

Это словно из учебника русского языка: