Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 12)

Холодно. Над бараком поднимается черный дым.

Впрочем, надеяться на это преждевременно и смешно.

На улицах не осталось бездомных котов и собак.

Только крысы ушли в подвалы, легли на дно.

Они там, в темноте питаются этой войной.

Они затаились: выживать можно только так.

По ночам они, наверно, выходят. Им нужно есть.

На ночном дежурстве ветер особенно зол.

Да, все это было другим: сиротливый подъезд,

детская площадка, парковка на несколько мест.

Вспоминать не нужно. Прошел себе и прошел.

Впрочем, все это неважно сейчас — я пишу тебе.

Прожигает стену стекло у меня в руках.

Детская площадка. Горка. Обрывки провода на столбе.

По земле расползаются ржавые клочья небес.

Небо — это то, что еще прогоняет страх.

Я о чем? Мы, конечно, все ляжем на этой войне,

под шуршанье подземное крыс и со снегом дождь,

но сейчас я стеклом царапаю по стене:

вот, я был. Мы были. И год. И снег.

Может быть, ты родишься когда-нибудь. И прочтешь.

В этом городе есть: киоск (сигареты, пиво),

несколько блочных пятиэтажек, столбы, провода,

и растрепанной косой переплетаются некрасиво

железнодорожные пути, уходящие в никогда.

Он которое утро выходит, от ветра ёжась,

поднимает воротник потрепанного пальто,

и глядит у него из глаз неотсюдошняя тревожность,

словно вроде бы все и есть, но оно не то.

В этом городе не бывает высоких строений —

он прижался к земле. Он держится за нее.

Промежуточная станция. Пасмурный день осенний.

Привокзальный киоск с бутербродами.

Бы-ти-ё.

Поезда останавливаются на минуту — ну как здесь остаться?

Поднимается в небо тяжелый осенний дым.

…Он когда-то вышел покурить. На промежуточной станции.

Поезд не дождался его и ушел один.

Можно считать, что это край света — то есть,

дальше уже черепахи, слоны, вода.

Он иногда задумывается — куда же ушел тот поезд,

который без него отправился в никогда,

и тогда он идет на станцию — хорошо, что рядом, —

и глядит туда, где вдоль путей растут тополя:

расплываются облака под далеким взглядом,

и двоится точкой другая земля.

Все, я ушла: хожу от окна до окна,

белой поземкой вечность занесена.

Я существую в совсем других временах,

да и вообще вопрос — существую ли.

Мне безразлично, в чьем времени ты живешь,

кто тебе солнце, и кто тебе летний дождь,

но я говорю, что ты никогда не умрешь,

и ты не умрешь до конца Земли.

Ты мне чужой и странный, нигде, никто,

это как ветер летит по трассе пустой,

это как будто идти чужой темнотой,

только куда-то руку слепую тянуть.

Но все равно — говорю, ты дойдешь, дойди

там ведь горит, звенит, дрожит впереди,

просто не встанут звезды, чтоб сбить с пути,

просто не сможет — до — оборваться путь.

Время темно, как небо в сухом декабре.

Кровью исходят даты в календаре.

Но все равно: подниматься пора на заре