Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 11)

Предрешенность, спокойствие, и никуда не деться — должен кто-то делать, кто же, если не мы? А печатная машинка стучит, как сердце, как по крышам дождь до наступленья зимы. Потому что ведь есть этот мягкий свет, и камни старой мостовой, и высокие купола...

Бородатый мужчина за облаками

стряхивает пепел мимо стола.

Просто тошно иногда от собственной никомужности, непригодности к жизни, вечностной непричастности. Можно бесконечно трепаться, и дивную чушь нести, обобщать банальности жизни на всякие частности, но с пинка объясняет жизнь, что это не то еще, не написано даже ни парочки строчек стоящих, потому ну куда ты лезешь — сиди, учись.

И в счастливую жизнь ее не пускает жизнь.

А она не хочет, чтоб строчки наружу лезли, как шипучая пена перекиси водорода. Ей же страшно, страшно, а что же случится, если это сбудется все, как случайный прогноз погоды? И сбывается, в точку, хотя она просит — хватит, дифтеритные перепонки опять прорывает в горле. И она лежит, уткнувшись в угол кровати, а в окно невесело смотрит лохматый

город.

«Я же просто девочка, девочка с птичьим именем, вредными привычками, рыжеватыми волосами. Я не виновата, Господи, не вини меня, будем считать, что мы этого не писали, что оно осталось во мне несозданным, нерожденным, не расплесканным по дорогам чужого мира».

И ноябрь идет по дорогам — седым, студеным,

и на желтые окна дышит чужим квартирам.

...Так и смотришь на утренний двор спросонок,

не задерживаясь — до того знаком

От рисунка на сушащихся кальсонах

до соседского погреба с гордым замком.

Не меняется жизнь — не меняется дворик.

Это время стоит здесь уже лет сорок,

не задумываясь ни о ком.

И когда выносили скакалки и кукол,

разве ж думалось, как оно сложится впредь.

Это век наш стоит здесь, листвою укутан,

остается вот только сидеть да смотреть.

Это время — как старый военный в отставке,

как старушка, сидящая вечно на лавке,

шевелит листоцветную медь.

И когда, выходя под открытые тучи,

мы вдыхаем его, как снотворный эфир,

оно входит в нас с ветром, сухим и колючим,

кислородным раствором в крови.

Ничего не изменится, если пройдем мы,

но останется детям, еще нерожденным,

ибо въелось — поди оторви.

Штабс-капитан Лашевский проигрался в нули, вчистую.

Хмель в голове, он выходит в ночную, пустую

улицу, ветер бьет по щекам наотмашь.

Медленно, с ровной спиной: некуда торопиться.

Может быть, пулю в лоб, а может, опять напиться.

И с укоризной сверху взирают окна.

Не узнавая, по улице, словно чаще,

были ж и мы когда-то, а нынче совсем пропащий,

конченый человек, ну и что — медали.

Ангел-хранитель запил и работу бросил.

С календарей, истончаясь, слетает осень.

Год девятьсот семнадцатый опадает.

Вениамин Александрович ждет ареста,

ждет, что машина остановится у подъезда,

во вторник забрали соседа; ни к черту нервы.

Через четыре дня, наплевав на возраст и сердце —

в военкомат. Добровольцем. Куда же деться —

ведь на дворе, естественно, сорок первый.

…Этот, продетый в дату «две тысячи восемь»

тоже с дороги жизнью отброшен в осень,

даже не думает, жаря яйцо на завтрак,

что же случится завтра.

…Штабс-капитан Лашевский — на Перекопе,

Вениамин Александрович — до Варшавы,

кто ж его знает, где тетя с косой застопит

и объяснит: до неба, а там — направо.

Он и не знает, и здесь, сквозь ненастье сырое,

просто стоит солдатиком оловянным.

Небо сулит запомнить своих героев

мемориалом огромным и безымянным.

В нашем осажденном городе день ото дня холодней,

день за днем все меньше патронов, таблеток, еды.

Я загадал: если продержимся больше десятка дней,

можно считать, мы бессмертны, как тот Кащей.