Анна Дэй – Они мечтали жить (страница 5)
– Ламия не тварь. Она просто... найдра. У них мозгов немного, зато инстинктов – выше крыши. Ты для неё – чужая, раненая, да и пахнешь кровью. Она не со зла, хищница же.
Я хмыкнула. Моя нога горела огнём по вине той найдры, и мне было плевать, со зла она или нет.
– Давай всё-таки обработаю, – Дора снова присела на корточки, осторожно глядя мне в глаза. – Обещаю, будет не больно. Ну, почти не больно, – она улыбнулась, и в этой улыбке я не уловила ничего, кроме искреннего желания помочь.
И я почему-то кивнула, удивившись своему доверию к незнакомому существу.
Глава 2
Раненая нога ещё давала о себе знать, пока мы шли через папоротник вглубь леса, но мазь, которую Дора наложила на рану, приятно охлаждала, будто вытягивала саму боль, оставляя после себя лишь глухую пульсацию. Несколько раз я споткнулась о выступающие корни деревьев, что очень позабавило керванку – она фыркала и пританцовывала на месте, пока я ловила равновесие, а рана на икре каждый раз отзывалась острой вспышкой, заставляя кровь снова просачиваться сквозь повязку.
– Для эльфа ты не слишком проворная, – произнесла она, ловко и грациозно перепрыгивая через лежащий ствол, даже не запыхавшись, и обернулась ко мне, склонив голову так, что её оленьи уши смешно дёрнулись. – Или это всё из-за ноги? Может, мне ещё раз осмотреть тебя? Вдруг рана серьёзнее, чем я думала.
– С ногой всё нормально, спасибо, – ответила я, когда ветка отпустила мои волосы, и я выпрямилась, догоняя её. – Просто мутит ещё немного. После воскрешения или после встречи с твоей найдрой.
Дора шла впереди, её копытца мягко ступали по мху, почти не оставляя следов, и я решилась спросить:
– Кстати об этом почему она на тебя не нападает? Ты же сказала, что они дикие.
– Видела, откуда идёт река? – она обернулась и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Конечно, видела, ты же в ней и бултыхалась. Так вот, эта быстрая река, с той горы. – Она махнула в сторону, и я увидела вдалеке снежную вершину. – Лет десять назад я собирала травы возле озера и вдруг заметила маленькую найдру, которая пыталась побороть течение. Она барахталась из последних сил, совсем ещё детёныш. Видимо, отбилась от матери и угодила в пороги, и они стали для неё ловушкой. Обратно против течения ведь не выплыть, даже взрослой особи, что уж говорить о мальке.
Она помолчала, ловко огибая очередной куст, и я слышала, как её голос чуть дрогнул.
– Несколько дней я наблюдала за ней. Помочь вернуться не могла, а подойти боялась. Даже маленькие найдры опасны и непредсказуемы, у них инстинкты правят, а не разум. Но я видела, что она голодна, охотиться сама не умела, рыба ловко уходила от неё, а без еды она бы просто сдохла. Ну я и стала её подкармливать.
Она бросила на меня быстрый взгляд, будто проверяя, не смеюсь ли я.
– Можно сказать, мы подружились. Жаль только, что она не может выбраться из этого озера, и за столько лет так и осталась одинокой. Я навещаю её, приношу что-нибудь вкусное. Красное мясо, рыбу или даже грызунов Ламия любит свежатину.
– Они живут стаями? – спросила я и сама удивилась – с чего вдруг меня заинтересовала жизнь существа, которое едва не утопило меня?
– Нет, не совсем, – замялась Дора, и я заметила, как её уши нервно задвигались, прислушиваясь к звукам леса, хотя я не замечала ничего, кроме птиц и шелеста листвы. – Обычно они одиночки. Но когда приходит время – она запнулась, покраснела так сильно, что даже сквозь смуглую кожу проступил румянец, но всё же продолжила: – Самки ищут самцов, чтобы те оплодотворили икру. Иногда приходится даже силу применять, чтобы найти или отвоевать подходящего самца, они дерутся за них чуть ли не насмерть. А потом прячут икру и защищают её ото всех, особенно от других найдр, – она смутилась ещё сильнее, её хвост задёргался из стороны в сторону. – Самца у Ламии нет Поэтому икру она отдаёт мне.
– Фу, – я скривилась. – Это отвратительно.
– Знаю! – выкрикнула Дора, и краска залила её лицо целиком, уши прижались к голове, нос затрясся, хвост взметнулся, и она выглядела такой смущённой, что я не сдержала смешка. – Я никогда не ела её икру! Никогда! Но я я продаю её на рынке.
Она схватилась за свои уши и попыталась прикрыть ими глаза, будто это могло спрятать её от моего взгляда, и тут меня прорвало. Я истерично засмеялась, не в силах остановиться, слёзы брызнули из глаз, в груди захлюпало, и я согнулась пополам, хватаясь за живот, потому что перед глазами стояла картина: опасная Ламия с рыбьими глазами и острыми зубами торжественно преподносит на широком листе лопуха гору икринок, а Дора, пыхтя и пританцовывая от важности момента, укладывает их в банку и вприпрыжку несёт на рынок.
Наверное, моя истерика была реакцией на всё сразу – на лифт, воду, смерть, воскрешение в чужом теле и чужой мир, где девушки-олени продают икру рыболюдей.
– Хоть это и практично, – выдохнула я, утирая слёзы и всё ещё всхлипывая, – но всё равно отвратительно.
– Знаешь, ты самая – начала было Дора, борясь с краской и явно подбирая слово, но вдруг её уши резко дёрнулись, как от удара. Она замерла на месте, потом плавно, почти без звука, присела и взмахнула рукой, призывая меня сделать то же самое.
– Тихо! – выдохнула она одними губами. – Я их слышу.
Я застыла, сердце пропустило удар и тяжело забилось где-то в горле.
– Кого? – шепнула я, но она не ответила.
Её ноздри раздувались, жадно втягивая воздух, зрачки расширились, затопив радужку чернотой, уши лихорадочно поворачивались, ловя звуки, которых я не слышала. Я попыталась вслушаться, напрягла слух, и вдруг мир взорвался звуками – птичий крик, шорох мелкого зверька в кустах, дыхание Доры, собственное сердцебиение, шелест листвы над головой, журчание невидимого ручья где-то слева. Слишком много всего и слишком громко. Я не привыкла к этому телу и тому, что каждый шорох может бить по барабанным перепонкам, заставляя тело вздрагивать, а голову раскалываться.
А потом сквозь эту какофонию прорвался лай.
Он доносился со стороны озера, откуда мы пришли. Лай был далёким, но эльфийские уши обманывали меня, приближали шум, делая его оглушительно громким, будто собаки уже дышат в затылок, а их клацанье зубов раздаётся в сантиметре от моей шеи. Я содрогнулась, вжала голову в плечи, но звук не становился тише.
Лай перешёл в истошный, полный боли и ярости визг и вдруг оборвался.
– Ламия – выдохнула я, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.
– Она их задержит, – прошептала Дора, и я услышала, как дрожит её голос. Она схватила меня за рукав, её пальцы впились в ткань с такой силой, что я почувствовала каждый ноготь. – С ней всё будет в порядке, она сильная, она справится, – Дора говорила это скорее себе, чем мне, убеждая. – Где собаки, там и люди. Бежим скорее.
Мы рванули сквозь кусты.
Я пробиралась за ней след в след, стараясь ступать так же бесшумно, не ломать веток и не оставлять следов на мху, но мои ноги, непривыкшие к лесу, то и дело цеплялись за корни, наступали на сухие ветки, и каждый хруст отдавался в ушах громом, как мне казалось, выдающим наше местоположение всем псам в округе. Лёгкие горели, рана пульсировала, но я бежала, потому что за спиной нарастал лай.
– Что им тут надо? – шипела Дора, раздвигая папоротники, открывая нам путь вперёд. – За тобой, что ли, пришли?
– Мне откуда знать? – выдохнула я, продираясь сквозь заросли. – Куда нам бежать-то?
– В безопасное место, – только и успела сказать она.
Я услышала свист. Тонкий, рассекающий воздух, почти музыкальный, если не знать, что он несёт. Что-то мелькнуло у самого виска, ветерок шевельнул волосы, и стрела исчезла в кустах там, где только что мелькнул хвост Доры. Я инстинктивно обернулась. Это было глупо, но осознание пришло слишком поздно.
В ту же секунду стрела вошла мне в плечо.
Боль была ослепительной, она ударила с такой силой, что я покачнулась и едва не упала на колени, но удержалась, вцепившись здоровой рукой в ближайший ствол. Воздух зашипел сквозь зубы, в глазах потемнело, а когда зрение вернулось, я увидела только густые заросли папоротника, скрывшие Дору от моих глаз, и услышала глухой тяжёлый стук оттуда, будто её мёртвое тело упало на землю.
– Дора! – вырвалось у меня шёпотом, почти беззвучно, потому что кричать было нельзя: крик выдал бы меня тем, кто, возможно, находились где-то рядом.
Я рванула к кустам, забыв о стреле в плече, о том, что каждое движение отдаётся в ране слепящей пульсацией. Я раздвигала ветки здоровой рукой, вглядываясь в зелень, в мельтешение листьев и тени. Где она? Где? Я не видела её тела, только папоротник, примятый чем-то тяжёлым, и темноту под ним.
Мне казалось, псы уже здесь, за моей спиной, их дыхание обжигает затылок, их клыки вот-вот сомкнутся на моей шее. Голова раскалывалась, нога горела огнём, из плеча торчало древко, и я не знала, вытаскивать его или оставить, не знала, куда бежать, где прятаться, что делать в этом лесу, чужом мире и в чужом теле, которое болело и кровоточило, но отказывалось умирать.
Мелькнула мысль: может выйти к ним? К людям и псам. Пусть добивают? Пустят стрелу в лоб – и всё это закончится. Хватит. Я уже устала бояться, тонуть и воскресать только лишь для того, чтобы снова умереть.