Анна Дельман – Вдохни мою нежность (страница 2)

Дом бабушки стоял на пригорке, словно старый корабль, выброшенный на берег и вросший в землю. Покрашенные голубой краской стены облупились от солёных ветров, крыльцо покосилось, а шифер на крыше местами пошёл трещинами, но сквозь эту обветшалость сквозило упрямое достоинство — дом держался, как держалась сама Лидия Петровна, всем штормам назло.

Когда эвакуатор наконец высадил Анну у калитки, дождь уже перестал, но небо оставалось низким и сизым, будто старый ватник. Анна ступила на мокрую дорожку из битого кирпича и глубоко вдохнула. Пахло мокрой землёй, поздними астрами, которые росли буйными кустами вдоль забора, и ещё тем самым йодистым дыханием моря, которое теперь стало её постоянным спутником. На душе было странно: тревожно от аварии, от встречи с незнакомцем, и одновременно — смутно хорошо, потому что она добралась.

Бабушка вышла на крыльцо прежде, чем Анна успела взяться за щеколду. Лидия Петровна, маленькая, сухонькая, в неизменном ситцевом платье и пуховой шали, накинутой поверх, стояла, опершись на палку, и её выцветшие, но всё ещё острые глаза блеснули влагой.

— Анька, — сказала она вместо приветствия. — Долго ты. Я уж думала, не доехала.

— Доехала, бабуль, — Анна бросила сумки прямо в траву и шагнула в объятия, пахнущие лавандой и старостью. — Прости, что так поздно. Там туман, я… я машину разбила, кажется.

Бабушка отстранилась, цепко оглядела её с головы до ног, задержав взгляд на чужом пледе, в который Анна всё ещё куталась.

— Разбила, говоришь. Ну, пойдём в дом. Расскажешь.

В доме было тепло, хотя печь топилась только на кухне. В маленькой гостиной всё осталось прежним, как в детстве: высокий буфет с треснувшим стеклом, чугунная лампа под зелёным абажуром, старый диван с вытертыми подлокотниками. Стены пахли сушёными яблоками и воском, а с подоконников свешивались плети традесканции. Анна сняла насквозь промокшие кроссовки, стянула куртку и только теперь осознала, как сильно замёрзла.

Пока она пила горячий чай со смородиновым листом и в три предложения излагала историю аварии, бабушка слушала, покачивая головой, но в её глазах не было ни ужаса, ни упрёка — только спокойное, какое-то вневременное внимание.

— Берг, значит, — произнесла она, когда Анна дошла до описания своего спасителя-обидчика. — Даниил. Я так и думала, что он тебя подберёт. Он всегда там стоит, на Верхней. Как будто ждёт кого-то.

— Ты его знаешь? — удивилась Анна.

— А как же, — бабушка помешала чай. — Мы соседи. Его дом прямо за нашим садом, через забор. Только он нелюдимый. Три года как приехал, а я его всего раз пять и видела. Город его не любит.

— Почему? — Анна отставила чашку.

Лидия Петровна вздохнула, поправила шаль.

— Люди не любят, когда человек сам по себе. Когда не здоровается, не приходит на праздники, не просит соли. Говорят, он музыкант какой-то знаменитый. Раньше по телевизору показывали. А теперь сидит один в четырёх стенах, никого не пускает. Наши его за высокомерие считают. Ну, а мне старухе что — я в чужие души не лезу. Только вот девочка к нему когда-то приезжала. Красивая, тонкая, как тростиночка. А потом перестала. И он с тех пор почернел.

Бабушка замолчала. Анна почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло: жалость. Непрошенная. Ненужная. Она вспомнила светлые глаза, холодный голос, фразу «у вас губы синие» — грубую, но с заботой, спрятанной, как косточка в абрикосе.

— Он мне плед дал, — Анна показала на клетчатую шерсть, брошенную на спинку стула. — Сказал, что ремонт машины за свой счёт. А я даже спасибо не сказала толком. И за царапину на его машине… Надо бы отдать деньги.

— Отдай, коли совесть велит, — бабушка поднялась, опираясь на палку. — Только учти: он не откроет. А если откроет — нагрубит. Такой уж человек. Ты, главное, не принимай близко к сердцу. Время позднее, ложись. Я тебе в твоей комнате постелила.

Ночью Анна долго не могла уснуть. Бабушкина «её комната» была маленькой мансардой с покатым потолком и слуховым окном, выходящим как раз на соседский участок. Лёжа в постели под лоскутным одеялом, Анна смотрела в темноту за стеклом и различала силуэт большого дома — мрачноватого, каменного, с тёмными провалами окон. Ни единого огонька. Казалось, там никто не живёт. Но где-то внутри, в пустом чреве этого дома, находился человек, которого звали Даниил Берг. И он не спал. Анна была почти уверена в этом.

Утром, проснувшись от крика чаек и яркого, уже осеннего солнца, она приняла решение. Нет, не мудрое решение, подсказанное бабушкой — а то упрямое, почти детское, которое возникало у неё всякий раз, когда кто-то пытался её отчитать. Ей нужно было вернуть плед. И вернуть деньги за ремонт. И, если получится, сказать спасибо так, чтобы он услышал. Потому что, чёрт возьми, она не беспомощная дурочка, которой можно швырнуть подачку и приказать «сидеть и греться». Её самолюбие, и без того израненное прошлым, сейчас встало на дыбы.

К полудню она испекла пирог. Бабушкин рецепт яблочного штруделя был ей знаком с детства: тонкое тесто, много корицы, чуть-чуть лимонной цедры. Аромат поплыл по дому, и даже Лидия Петровна, сидевшая с книгой у окна, одобрительно принюхалась.

— Правильно, — сказала она. — На голодный желудок человек добрее. Может, и оттает твой медведь.

— Он не мой, — буркнула Анна, заворачивая ещё тёплый пирог в полотенце. — Просто я ему должна.

— Конечно-конечно, — бабушка улыбнулась в усы. — Иди. Калитка между нашими участками не заперта. Только не говори потом, что я не предупреждала.

Калитка действительно не была заперта. Она была даже перекошена и держалась на одной петле, заросшая диким виноградом. За ней начиналась территория Берга. Анна ожидала увидеть что-то мрачное, запущенное, под стать хозяину, но сад оказался… ухоженным. Дорожки из гравия были аккуратно выровнены, кусты подстрижены, старые яблони побелены. Только цветов не было. Вообще. Трава, деревья, камни — и ни единого яркого пятна. Сад-аскет.

Дом стоял в глубине участка, большой, двухэтажный, из серого камня с тёмной крышей. Окна первого этажа были закрыты ставнями. Входная дверь — массивная, дубовая, с бронзовой ручкой. Слева от неё блестел глазок камеры и переговорное устройство.

Анна переложила пирог из руки в руку, поправила воротник кофты и нажала на кнопку звонка. Мелодия была странная — не привычная трель, а какая-то музыкальная фраза, минорная, но красивая.

Тишина. Она нажала ещё раз.

Динамик щёлкнул, и низкий, глуховатый голос произнёс:

— Кто?

— Здравствуйте, — Анна постаралась, чтобы её голос звучал уверенно. — Это Анна Светлова. Мы вчера… столкнулись на дороге. Я пришла вернуть вам плед. И деньги за ремонт. И ещё пирог.

Пауза. Ветер прошёлся по саду, зашуршал листьями. Анна переступила с ноги на ногу.

— Плед оставьте на крыльце. Деньги не нужны. Пирог можете забрать обратно, — голос был абсолютно лишён эмоций.

— Но я же… — Анна запнулась. — Послушайте, я правда хочу извиниться. Вы мне очень помогли вчера. Я испекла штрудель, он ещё тёплый…

— Я не ем сладкое. И гостей не принимаю.

— Тогда хотя бы плед заберите! И… и деньги за царапину на вашей машине. Я не могу просто так…

— Мне не нужны ваши деньги. Считайте это благотворительностью. И пожалуйста, не шумите. У меня работа.

Щелчок. Динамик умолк.

Анна осталась стоять с пирогом в одной руке и свёрнутым пледом в другой. Внутри закипала обида — та самая, знакомая, поднимающаяся из живота к горлу. «Благотворительность». Он произнёс это слово так, словно она была попрошайкой. Или докучливой мухой, от которой отмахиваются.

Она подошла к двери и настойчиво постучала кулаком.

— Послушайте! — крикнула она, чувствуя, как голос срывается. — Может, вы привыкли всех отшивать, но я не уйду, пока не скажу вам спасибо по-человечески! Вы слышите?

За дверью было тихо. Так тихо, что Анна слышала собственное дыхание. Секунды тянулись, и она уже подумала, что он просто отошёл, оставив её стоять на крыльце, как вдруг дверь чуть дрогнула. Не открылась — просто дрогнула, будто по ту сторону кто-то прислонился к ней лбом.

Анна замолчала. Внезапная догадка обожгла её: он стоял там, в полуметре от неё, разделённый только толстым дубовым полотном. Стоял и не открывал. Может быть, не из высокомерия. Может быть, из-за того самого, о чём говорила бабушка: «у него внутри что-то сломалось».

Она выдохнула. Гнев схлынул, оставив после себя странную, пустую тишину внутри.

— Хорошо, — сказала она тише, уже не в дверь, а как будто в пространство. — Я оставлю плед здесь. И пирог тоже оставлю. Хотите — выбросьте. Хотите — съешьте. Но деньги… — она вытащила из кармана конверт с купюрами, которые отсчитала утром по самым скромным прикидкам, и сунула его под камень у крыльца. — Вот. Тут не благотворительность. Это ремонт. Спасибо вам. И простите за вторжение.

Она положила плед на перила, сверху пристроила свёрток с пирогом и быстро, почти бегом, пошла к калитке. Сердце колотилось, щёки горели. Она не оглядывалась. Не видела, как через минуту входная дверь бесшумно приотворилась, и высокая фигура в чёрном свитере наклонилась, чтобы поднять с камня конверт. Не видела, как он поднёс к лицу пирог, всё ещё тёплый, и как странно дрогнули его бледные пальцы.

Анна ворвалась в бабушкин сад, схватила садовые ножницы и принялась яростно обрезать сухие ветки у старой сирени. «Игнорировать, — твердила она про себя, сжимая челюсти. — Полностью игнорировать. Никаких пирогов. Никаких спасибо. Чёртов сноб с ледяными глазами. Благотворительность ему…»