Анна Дельман – Вдохни мою нежность (страница 4)
Анна стояла у забора, вцепившись пальцами в деревянную перекладину, и смотрела. Слёзы всё текли — она уже и не пыталась их остановить. Музыка рассказывала историю, и Анна, сама того не желая, понимала её до последней ноты. Вот эта трель — это смех, быстрый, искристый, счастливый. А вот этот резкий аккорд — удар. Этот вибрирующий бас — гул мотора. А эта пауза, звенящая, невыносимо долгая, смерть.
Он играл о ней. О Лере. О той девушке с фотографии, которая когда-то смеялась, а теперь осталась только в этих звуках.
Мелодия нарастала. Гармонии становились всё сложнее, всё мучительнее — диссонанс наползал на диссонанс, и Анна чувствовала, как внутри у неё что-то сжимается в тугой узел. Это было невыносимо и прекрасно одновременно — как смотреть на горящую картину, как слушать крик души, которую никто не должен был слышать.
А потом всё оборвалось.
Руки Даниила замерли над клавишами и, рухнули. Последний аккорд вышел рваным, фальшивым, полным такой безысходной злобы, что Анна вздрогнула всем телом. Крышка рояля захлопнулась с глухим стуком. В наступившей тишине было слышно только его тяжёлое, прерывистое дыхание.
И в этой тишине Анна, инстинктивно, не думая, не контролируя себя, подняла руки и захлопала.
Один хлопок. Второй. Третий.
Звук вышел жидким, нелепым, абсолютно неуместным в мокром осеннем саду посреди ночи. Но Анна не могла остановиться. Потому что то, что она только что услышала, было гениально. И никто на свете не аплодировал этому человеку, кроме неё. И он должен был знать, должен! Что его музыка не просто шум за стеной. Она — откровение.
Даниил замер. Медленно, как в кошмарном сне, он повернул голову к окну. Его глаза, широко раскрытые, блеснули в свете лампы. В них плескалось нечто среднее между ужасом и яростью.
— Ты... — выдохнул он, и это было даже не слово — скорее, выплеск.
Он вскочил со стула так резко, что тот отлетел назад и с грохотом ударился о стену. Через секунду входная дверь распахнулась, и Даниил выбежал на крыльцо — босой, в расстёгнутой рубашке, с взлохмаченными волосами.
— Какого чёрта?! — его голос сорвался на крик. — Что вы здесь делаете?!
Анна отшатнулась от забора. Ей вдруг стало по-настоящему страшно — не за себя, а за него. Перед ней стоял человек на грани срыва, человек, которого она только что увидела абсолютно обнажённым, без единого слоя защиты.
— Я... я услышала музыку, — пролепетала она. — Я проснулась и... Это было так красиво...
— Красиво?! — он спустился с крыльца и теперь шёл к забору, и каждый его шаг был полон такой угрозы, что Анна попятилась. — Вы подглядывали за мной? Вы шпионили?
— Нет! Я не шпионила, клянусь! Окно было открыто, я просто вышла в сад...
— Вы нарушили мои границы! — он остановился в метре от забора, и Анна увидела, как дрожат его руки. Те самые руки, которые только что творили чудо. — Вы пришли без приглашения, вы оставили свой дурацкий пирог, вы суёте деньги, хотя я сказал — не надо! А теперь вы стоите тут и аплодируете? Вы думаете, это театр? Думаете, я играю для чьего-то удовольствия?!
— Я не... — Анна задохнулась от несправедливости. Слёзы снова подступили, но теперь это были слёзы обиды. — Вы ничего не понимаете! Я аплодировала, потому что ваша музыка... она...
— Моя музыка — не ваше дело! — перебил он. — Её вообще не должно было существовать! Никто не должен был это слышать! Вы хоть понимаете, что вы сделали? Вы влезли в то, что вас не касается!
Анна вдруг перестала пятиться. Что-то внутри неё, то самое упрямство, которое когда-то заставляло её спорить с бывшим, защищая свои сказки, встало на дыбы. Она выпрямилась и посмотрела Даниилу прямо в глаза.
— Знаете что? — её голос дрожал, но звучал твёрдо. — Вы прячете свою музыку, как дракон сокровище. Сидите в этой вашей пещере и думаете, что если никто не слышит, то ничего и нет. Но от вашего молчания всем только больно! И вам самому — в первую очередь!
— Вы не имеете ни малейшего понятия...
— Имею! — Анна почти кричала. — Я слышала! Я слышала каждую ноту! И знаете, что я поняла? Что вы наказываете себя за то, в чём, возможно, даже не виноваты! Но вместе с собой вы наказываете и эту музыку, и этот дом, и всех вокруг! Вы думаете, это благородно — страдать в одиночку? Нет! Это эгоизм! Самый настоящий эгоизм, завёрнутый в красивую обёртку трагедии!
Повисла тишина. Такая глубокая, что Анна услышала, как где-то далеко, на берегу, вздохнула волна.
Даниил стоял неподвижно. Его лицо, только что искажённое яростью, вдруг застыло — словно маска дала трещину, и сквозь неё проступило что-то другое. Растерянность? Боль? Анна не могла понять. Его грудь вздымалась от частого дыхания, пальцы сжимались и разжимались, а в глазах — этих светлых, ледяных глазах — что-то рушилось.
— Уходите, — сказал он наконец. Тихо. Без прежней злобы. — Просто уходите.
— Даниил...
— Уходите! — на этот раз в голосе прозвучала мольба. — Пожалуйста.
Анна смотрела на него ещё секунду. Ей хотелось сказать что-то ещё, что-то, что растопило бы этот лёд окончательно. Но интуиция подсказывала: сейчас нельзя. Сейчас он на пределе. Ещё одно слово, и всё рухнет.
Она развернулась и пошла к дому. Мокрая трава холодила ступни, ветер забирался под тонкую сорочку, но Анна не чувствовала холода. Внутри у неё всё дрожало — от адреналина, от страха, от того, что она только что наговорила совершенно незнакомому человеку, который, вообще-то, имел полное право выгнать её взашей. Но вместе с дрожью в груди разгоралось странное, горькое удовлетворение. Она сказала правду. Может быть, слишком жестоко, слишком прямо. Но правду.
Даниил остался стоять у забора. Он смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в темноте сада, пока не хлопнула задняя дверь бабушкиного дома, пока в мансарде не зажёгся и не погас свет. Только тогда он пошевелился.
Ему было холодно, но он не замечал. В голове звучали её слова, перекатывались, как галька в прибое: «Вы прячете свою музыку, как дракон сокровище... От вашего молчания всем только больно... Это эгоизм!»
Он хотел разозлиться снова, но не смог. Ярость ушла, оставив после себя только пустоту и странное, колючее чувство, похожее на... облегчение? Нет. Он не знал, что это. Он вообще давно перестал понимать, что чувствует.
Медленно, как старик, он поднялся на крыльцо, вошёл в дом, закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и сполз вниз, на холодный пол.
«...завёрнутый в красивую обёртку трагедии».
Она не имела права так говорить. Она ничего о нём не знала. Не знала, как пах бензин в ту ночь. Не знала, как бьётся стекло, когда машина переворачивается. Не знала, как звучит тишина, когда сердце любимого человека останавливается.
Но почему-то её слова застряли в нём, как заноза.
Даниил поднял голову и посмотрел на рояль. Чёрный, безмолвный, с закрытой крышкой. Три года он не играл для других. Три года музыка существовала только внутри этих стен, как тюремный срок, который он сам себе назначил. И сегодня — впервые — кто-то услышал. И не просто услышал, а... понял?
Он вспомнил её лицо в свете луны — заплаканное, раскрасневшееся, но при этом совершенно открытое. Она не врала. Она действительно... почувствовала.
«Вы думаете, это благородно — страдать в одиночку?»
Даниил закрыл глаза и глухо, беззвучно засмеялся. Смех вышел горьким, похожим на всхлип. Какая ирония. Он три года строил стены, а какая-то девчонка с пирогом и дурацкой привычкой аплодировать в ночном саду разнесла их вдребезги одним точным попаданием.
Он не знал, что будет делать завтра. Не знал, как теперь смотреть ей в глаза. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки, на которой он застрял три года назад.
Даниил поднялся с пола. Подошёл к роялю. Открыл крышку и посмотрел на клавиши — белые и чёрные, холодные под пальцами. Они молчали. Но теперь в этом молчании ему почудился не укор, а ожидание.
Он осторожно, почти робко, коснулся одной клавиши. Звук получился тихим, одиноким, повисшим в воздухе. Но он не резанул слух. Не причинил боли.
Даниил выдохнул и закрыл крышку снова. Не сегодня. Может быть, когда-нибудь. Может быть, никогда. Но впервые за три года слово «когда-нибудь» показалось ему не насмешкой, а возможностью.
За окном занимался рассвет. Серый, промозглый, осенний. Море ворчало вдалеке. Город просыпался, не зная, что этой ночью что-то сдвинулось в его равновесии.
А в доме на пригорке, в мансарде под покатой крышей, Анна сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на светлеющее небо. Она не спала ни минуты. В голове звучала мелодия, та самая, до последней ноты. И слова, которые она бросила ему в лицо, всё ещё жгли губы.
Она боялась, что переступила черту. Боялась, что он возненавидит её теперь навсегда. Но ещё больше боялась другого, что он снова закроется, снова уйдёт в свою раковину, и музыка умрёт, и всё останется как прежде.
«Пусть ненавидит, — подумала Анна с неожиданной для себя самой злостью. — Пусть злится. Но если он после этого сядет за рояль и сыграет ещё раз — значит, я была права».
С этой мыслью она наконец позволила себе лечь и закрыть глаза. Утро уже стучалось в окно, а значит, впереди был новый день. И что-то подсказывало Анне: лёгким он не будет.
Глава 4. Сделка с колючкой
Утро после той ночи выдалось отвратительным.