Анна Дельман – Вдохни мою нежность (страница 5)

Небо затянуло низкими, тяжёлыми тучами цвета мокрого асфальта. Море за окном не дышало, а ворочалось — серое, неспокойное, с белыми барашками волн, разбивающихся о пирс. Ветер завывал в печной трубе, как голодный пёс, и даже чайки попрятались. Анна проснулась с ощущением, что в груди поселился холодный камешек — не острый, но тяжёлый, давящий.

Она лежала под лоскутным одеялом и прокручивала в голове вчерашнюю сцену. Вот она стоит у забора, босая, в ночной сорочке, и кричит человеку, которого едва знает, что он эгоист. Вот он смотрит на неё с такой болью, что даже сейчас, при свете хмурого утра, у Анны перехватывало дыхание. А вот его последнее «Пожалуйста» — тихое, сломленное, совсем не похожее на того ледяного мужчину, который встретил её три дня назад.

Стыд накатывал волнами. За то, что подслушала, пусть и невольно. За то, что аплодировала, как в театре, как дура. За то, что влезла в чужую душу грязными сапогами и ещё посмела что-то там проповедовать. Кто она ему? Никто. Соседская девчонка, которая разбила его машину, а теперь пытается разбить его уединение.

И в то же время, где-то глубоко, под слоями вины и смущения, тлел уголёк правоты. Она не жалела о сказанном. Правда была жестокой, но это была правда.

Анна спустилась в кухню только к девяти. Бабушка уже сидела за столом, прихлёбывая чай из любимой чашки с трещинкой, и вязала что-то длинное, бордовое, бесконечное. Спицы мерно постукивали — этот звук был здесь всегда, сколько Анна себя помнила.

— Плохо спала? — спросила Лидия Петровна, не поднимая глаз.

— С чего ты взяла?

— У тебя лицо, как у утопленницы. И глаза красные. То ли плакала, то ли не спала, то ли всё вместе.

Анна плеснула себе чаю и села напротив. Молчание затянулось. Бабушка не давила — она вообще редко давила, предпочитая ждать. Но взгляд её, острый и всё понимающий, Анна чувствовала кожей.

— Бабуль, — наконец сказала она. — Если человек три года прячется от мира и никого к себе не пускает… С ним что-то случилось, да? Что-то плохое?

Лидия Петровна отложила вязание. Посмотрела на Анну долгим, изучающим взглядом.

— Ты про Берга спрашиваешь?

— Да.

— Случилось, — кивнула бабушка. — Только я не сплетница, чтобы чужие беды пересказывать. Одно знаю: он в тот год сюда приехал чёрный, как земля. И никого к себе не подпускал. Местные пробовали — кто с пирогом, кто с самогоном, кто просто поздороваться. Всем одно: дверь закрыта, взгляд пустой. Потом отстали. У нас, знаешь, если ты не такой, как все, тебя просто вычёркивают. Так проще.

Анна задумалась. «Чёрный, как земля». Это подходило. Это объясняло многое.

— А девушка? Которая приезжала?

— Лера, — бабушка вздохнула. — Красивая была, как фарфоровая куколка. Смеялась всё время. Он с ней другим был — улыбался, шутил даже. А потом она перестала приезжать. И он перестал улыбаться. Вот и всё, что я знаю.

Повисла тишина. Только спицы снова застучали — тук-тук-тук. Анна смотрела в окно на серое небо и думала о том, что смерть — странная вещь. Она приходит и забирает одного человека, но каким-то непостижимым образом убивает и второго. Не сразу. Медленно. По кусочку.

День тянулся бесконечно. Анна взялась за уборку — не потому, что было нужно, а чтобы занять руки. Перемыла полы во всём доме, перебрала банки в кладовой, начистила до блеска старый медный таз, который бабушка держала для варенья. Потом вышла в сад.

Сад был запущен. При жизни деда он цвёл и плодоносил так, что яблоки раздавали всем соседям, а вишни хватало на три улицы. Но после его смерти бабушка уже не могла ухаживать за деревьями, и сад потихоньку дичал. Яблони заросли волчками, кусты смородины переплелись ветвями, а малина расползлась по всему заднему двору, как захватчик. Старые клумбы затянуло сорняком, и только самые стойкие цветы — флоксы да астры — ещё боролись за место под солнцем.

Анна натянула старые перчатки, нашла в сарае секатор и принялась за работу. Физический труд всегда помогал ей думать. Когда руки заняты простым, понятным делом — режь, тяни, выбрасывай, — мысли в голове тоже как-то упорядочиваются. Она обрезала сухие ветки, выдирала сорняки и размышляла.

Нужно было что-то делать с Даниилом. Не лезть к нему — это понятно. Но и не делать вид, что ничего не было. Что-то между «извиниться» и «исчезнуть навсегда». Но как извиниться, если он не открывает дверь? Как исчезнуть, если их разделяет только забор?

Она как раз добралась до дальней части сада, где старая яблоня совсем легла на забор, придавив его своей тяжестью, когда услышала шаги. Мужские. Тяжёлые. С той стороны.

Анна замерла с секатором в руке. Сердце тут же понеслось вскачь, как испуганный заяц. Она выпрямилась — медленно, очень медленно — и увидела его.

Даниил стоял у забора. Одет он был сегодня не в капюшон, а в свитер с высоким горлом и старые джинсы. Лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, как у человека, который тоже не спал.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос звучал непривычно: без холода, без злости, просто устало. — Я пришёл сказать… кое-что.

Анна медленно стянула перчатки. Подошла ближе. Она чувствовала, как горят щёки, но заставила себя смотреть ему в глаза.

— Я слушаю.

Было заметно, что каждое слово даётся ему с трудом, будто он выталкивал их из себя, как застрявшие пули.

— Я хотел извиниться. За вчерашнее. То, что вы сказали… это было… — он запнулся, подбирая слово, — неожиданно. И я сорвался. Этого не должно было случиться. Вы не заслужили такого обращения. Простите.

Анна моргнула. Извинение? От него? Человека, который три дня назад даже дверь не открыл, а вчера готов был испепелить её взглядом? Она ожидала чего угодно — нового холода, язвительности, молчаливого игнорирования, — но не этого.

— Я… я тоже прошу прощения, — выдавила она. — Я не имела права слушать. И аплодировать. И тем более — кричать на вас. Вы были правы: это не театр. Я просто… — она замялась. — Я никогда не слышала ничего подобного. И меня… прорвало.

Он поднял бровь.

— Прорвало? Интересный выбор слов.

— Я писатель, — пожала плечами Анна, чувствуя, как неловкость перерастает в какое-то нервное веселье. — Точнее, пытаюсь им быть. Поэтому иногда меня прорывает на слова. Даже когда не надо.

— Писатель, — повторил он. — О чём пишете?

— Сказки. Для взрослых и детей. Вернее, пытаюсь писать. Пока получается не очень.

Повисла пауза. Они стояли по разные стороны забора, разделённые старым штакетником, и смотрели друг на друга. Ветер трепал волосы Анны, выбившиеся из пучка, и бросал Даниилу на лицо пряди, которые он не удосужился убрать.

— Послушайте, — сказал он вдруг. — У меня есть предложение.

— Предложение?

— Да. — Он обвёл взглядом бабушкин сад, задержался на зарослях малины, на покосившейся яблоне, на кучах сорняков. — Этот сад меня раздражает.

Анна удивлённо заморгала:

— Что?

— Я не в том смысле. — Он поморщился, будто досадуя на свою неспособность выражаться мягче. — Понимаете, мой дом стоит прямо за вашим садом. Каждое утро я смотрю в окно и вижу… это. Запустение. Сорняки. Ветки, которые лезут на мой участок. Старую яблоню, которая вот-вот рухнет на забор. Это… беспокоит.

Анна скрестила руки на груди:

— То есть, вы предлагаете мне привести сад в порядок, чтобы не портить вам вид?

— Я предлагаю помочь, — он выделил последнее слово. — У меня есть руки, инструменты и куча свободного времени, которое я трачу на то, чтобы смотреть в стену. Если вы не против, я мог бы… заняться этим садом. Вместе с вами.

Она уставилась на него, не веря ушам. Даниил Берг, отшельник, человек-крепость, предлагает ей работать в саду? Вместе?

— А что взамен? — спросила она осторожно.

— Взамен? — он на секунду задумался. — Вы говорили, что печёте пироги. И в тот раз оставили на крыльце какой-то свёрток. Я его… съел. И он был съедобным.

— Съедобным?! — возмутилась Анна.

— Вкусным, — поправился он, и уголок его рта чуть дрогнул — то ли в усмешке, то ли в чём-то ещё. — Очень вкусным, если честно. Я не умею готовить. Вообще. Три года питаюсь доставкой, полуфабрикатами и тем, что привозит экономка раз в неделю. Горячий домашний пирог — это… было неожиданно приятно.

Анна слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло — осторожное, робкое, но несомненное. Он съел её пирог. Ему понравилось. И теперь он хочет… что? Чтобы она его кормила?

— Вы предлагаете бартер? — уточнила она. — Я вас кормлю, а вы помогаете с садом?

— Что-то вроде того, — кивнул Даниил. — Завтрак и ужин. Обед я обычно пропускаю — работаю. А вы получаете рабочие руки. И через месяц у вас будет ухоженный сад, а не… джунгли.

— А вы что получаете? Кроме еды?

Он помолчал. Отвёл взгляд, посмотрел куда-то в сторону моря, и Анна успела заметить, как что-то пробежало по его лицу — тень, мимолётная, почти неуловимая.

— Может быть, повод выходить из дома, — сказал он наконец. — И заняться чем-то, что не связано с четырьмя стенами.

Что-то в его голосе — не жалость к себе, а скорее честность — заставило Анну принять решение. Она протянула руку через забор.

— Договорились. Я готовлю завтрак и ужин. Вы приходите и помогаете с садом. И ещё одно условие.

— Какое?

— Вы не называете меня «вы». Меня зовут Анна. И я младше вас, так что это глупо.

Даниил посмотрел на её протянутую руку. На маленькую ладонь с мозолью от секатора, на короткие ногти без маникюра, на след земли под указательным пальцем. Потом осторожно, будто боясь обжечься, пожал её.