Анна Дельман – Обнажая сердца (страница 4)
Она поймала себя на том, что улыбается — искренне, не профессиональной «улыбкой кобры», а просто уголками губ.
— А что насчёт вас? — вдруг спросил он, подаваясь чуть вперёд. — Вы когда-нибудь узнавали кого-то? С первого взгляда?
— Нет. Я вообще редко смотрю людям в глаза. Привычка критика: если смотришь слишком долго — начинаешь сочувствовать. А сочувствие мешает работе.
— Значит, вы разучились сочувствовать?
— Я не разучилась. Я просто не применяю этот навык без необходимости.
— А что для вас «необходимость»?
— Когда человек настоящий, — сказала она, сама не ожидая от себя такого ответа. — Когда он не играет роль. Когда он не пытается казаться лучше или хуже, чем есть. Когда он просто... есть.
— И как часто вы встречали таких людей?
— Дайте подумать. — Она сделала вид, что задумалась. — Никогда.
— Никогда?
— Ни единого раза. Все играют. Все носят маски. Кто-то — маску успешного, кто-то — маску циника, кто-то — маску романтика. — Она выразительно посмотрела на него. — И я не исключение.
Он не обиделся. Откинулся на спинку стула, взял чашку, сделал глоток. За окном по набережной прошла пара — мужчина и женщина, держась за руки. Они смеялись чему-то, и их смех был слышен даже сквозь стекло.
— Знаете, в чём парадокс, София? — спросил он тихо.
— В чём же?
— Вы говорите, что все играют. Что масок не снимает никто. Но при этом вы зашли в это кафе, зная, что я предложил вам игру. И вы согласились. Зачем?
Она открыла рот, чтобы ответить — и не нашлась. Потому что ответ, который лежал на поверхности — «ради материала», «ради карьеры», «ради сенсации», — вдруг показался недостаточным. Мелким. Не соответствующим тому, что происходило здесь и сейчас.
— Не знаю, — сказала она честно. — Возможно, мне стало скучно. Возможно, я захотела проверить себя. Возможно...
— Возможно, вы просто устали, — закончил он за неё. — Устали быть циником. Это тяжёлая работа — постоянно носить доспехи.
— Кто бы говорил, — усмехнулась она. — Вы сами десять лет прятались от мира. Какие у вас доспехи, господин Астров?
— Самые надёжные, — ответил он без тени улыбки. — Невидимость.
Она не нашлась, что ответить. В кафе стало тихо. Где-то тихо играла музыка — что-то джазовое, с саксофоном, очень старое. Официантка сновала между столиков, за окном темнело, и фонари отражались в тёмной воде канала длинными дрожащими полосами.
— Можно вопрос? — спросила София.
— Конечно.
— Почему вы решили раскрыться именно сейчас? Именно передо мной?
Он долго молчал. Так долго, что она уже подумала, что он не ответит. Потом он вдруг произнёс — негромко, но очень отчётливо:
— Потому что вы написали правду, которую я сам себе боялся сказать.
— Я же говорила: моя рецензия была ложью.
— Нет. Главное в ней было правдой. — Он поднял на неё глаза. — Вы написали, что любовь не исцеляет. Я знаю это лучше кого бы то ни было. Любовь действительно не исцеляет. Она только делает раны видимыми. Обнажает их, если хотите. И это самое страшное.
— Тогда зачем вы пишете про неё?
— Потому что, — он запнулся, подбирая слова, — потому что если любовь не исцеляет, это не значит, что её нет. Она есть. Просто она не врач. Она — зеркало.
В этом месте, в этот момент, с этими словами он вдруг перестал быть «загадочным господином Астровым». Он стал просто человеком — уставшим, осторожным, прячущим что-то глубоко внутри. И София впервые за долгое время почувствовала что-то, чему не могла подобрать названия.
— Вы говорите как человек, который знает это на собственном опыте, — тихо сказала она.
— Так и есть. Но эта история — для другого свидания.
— Если оно будет.
— Будет. Если вы, конечно, не захотите прервать эксперимент прямо сейчас.
Она покачала головой. Сама не зная почему.
— Нет. Продолжим.
— Тогда следующий пункт нашей программы. — Он полез во внутренний карман и достал книгу. Небольшую, в мягкой обложке, с потёртым корешком — явно читанную и перечитанную не один раз.
— «Грозовой перевал», — прочитала она на обложке. — Серьёзно?
— Одна из самых честных книг о любви, — сказал он. — Хотя и не самых весёлых.
— Я её читала.
— Я знаю. Но эту книгу читал я. — Он протянул ей томик. — Здесь на полях мои заметки. Мои мысли, мои споры с автором. Я хочу, чтобы вы прочитали её ещё раз. Не для рецензии. Просто прочитали. И узнали меня немного ближе.
София взяла книгу. Она была тёплой — видимо, долго лежала во внутреннем кармане. Открыла наугад — и наткнулась на мелкий, бисерный почерк на полях:
— Вы даёте мне свою личную книгу? С пометками?
— Да. Это улика. Против меня.
— Зачем?
— Затем, что игра должна быть честной. Вы рискуете репутацией. Я рискую... собой.
Он сказал это так просто, что она почти поверила. Почти.
— Хорошо, — сказала она, убирая книгу в сумку. — Я прочитаю. А что дальше? Второе свидание?
— Второе свидание будет послезавтра. И, предупреждаю сразу: оно будет другим. Не таким уютным.
— А каким же?
— Мокрым. — В его глазах впервые мелькнула искра чего-то похожего на мальчишеское озорство. — Вы не боитесь дождя?
— Я не боюсь ничего, — ответила она автоматически.
— Вот и славно. Потому что послезавтра, согласно прогнозу, обещают ливень.
Они расплатились. Вышли на улицу. Вечерняя Москва встретила их сырым ветром и запахом мокрого асфальта. Фонари горели вполнакала, и город казался декорацией к старому чёрно-белому фильму.
— Я провожу вас до метро, — сказал он.
— Не надо. Я сама.
— София. Это просто проводы до метро. Это не считается за второе свидание.
Она не стала спорить. Они пошли по набережной — медленно, молча, слушая, как под ногами шуршит гравий, а где-то вдалеке, за мостом, гудит электричка. Он шагал чуть позади, и она чувствовала его присутствие спиной — тёплое, ненавязчивое, не требующее ничего взамен.
У входа на станцию она обернулась.
— Артём... можно ещё один вопрос?
— Конечно.
— На том свидании, послезавтра... вы будете играть или будете собой?
Он помолчал. Потом чуть улыбнулся — и в этой улыбке было что-то, чего София не могла понять.
— Я попробую, — сказал он. — Попробую быть собой. Если вы тоже попробуете.