Анна Дельман – Обнажая сердца (страница 5)

И ушёл, не дожидаясь ответа. Высокая фигура растаяла в сумерках набережной, а она ещё долго стояла у стеклянных дверей метро, глядя ему вслед.

В сумке лежал «Грозовой перевал» — книга, пахнущая старыми страницами и чужими мыслями. И где-то там, на полях, между строк о несчастной любви и разрушительной страсти, прятался человек, которого мир знал как А. Астрова, а она начинала узнавать как Артёма.

Впервые за много лет Софии Светловой захотелось прийти домой не для того, чтобы работать. А для того, чтобы читать.

Просто читать.

И узнавать.

Дома она заварила ромашковый чай, накинула плед, села в кресло и открыла книгу на первой странице. Та пахла временем и едва уловимо — сандалом. Тем самым запахом из книжного клуба.

На форзаце — несколько строк, написанных от руки:

«Эмили Бронте сказала: „Я — это Хитклиф“. А я говорю: в каждом из нас живёт и Хитклиф, и Кэтрин. Вопрос в том, кого мы выпускаем наружу. И кого выбираем — чтобы любить».

Ниже — дата. Пятилетней давности.

София перевернула страницу и начала читать. И где-то к середине первой главы поняла, что читает не книгу. Она читает человека. С каждой пометкой на полях, с каждым подчёркнутым словом, с каждым вопросительным знаком Артём Ростов становился всё более реальным — и всё более непостижимым.

Она не заметила, как за окном погасли фонари и город погрузился в ту самую глубокую предрассветную тишину, когда даже собаки перестают лаять. Она не заметила, как остыл чай. Она не заметила ничего — потому что впервые за много лет занималась тем, что не имело отношения к работе, рецензиям, дедлайнам и репутации.

Она просто читала.

Просто узнавала.

И это было самое опасное свидание из всех возможных.

Глава 4. Колесо обозрения и детские страхи

София ненавидела сюрпризы. Но ещё больше она ненавидела признаваться себе в том, что некоторые сюрпризы способны пробить даже самую надёжную броню — особенно если они начинаются с детской карусели, а заканчиваются на вершине колеса обозрения под проливным дождём.

Парк аттракционов на ВДНХ встретил их запахом сладкой ваты, попкорна и мокрого асфальта. Тучи сгущались над городом с самого утра, и прогноз обещал грозу к вечеру, но Артём в своём утреннем сообщении был непреклонен: «Форма одежды — походная. Зонт брать запрещаю. Свидание состоится при любой погоде».

София прочитала это сообщение трижды, хмыкнула и надела непромокаемую куртку — единственную уступку здравому смыслу.

Она нашла его у входа, возле старой арки с неоновыми буквами. Сегодня он был в тёмно-синем свитере и лёгкой ветровке, и в руках держал два бумажных стаканчика. При виде Софии протянул ей один.

— Глинтвейн? — удивилась она, втягивая пряный запах.

— Просто горячий яблочный сидр с корицей. Согревает не хуже.

— Вы предусмотрительны.

— Я писатель. У меня по определению должна быть фантазия.

— Фантазия — да. Но не обязательно забота.

— Забота — это та же фантазия. Только направленная на другого человека.

Она сделала глоток и ничего не ответила. Сидр был обжигающим, сладким, с горчинкой — идеальное начало для вечера, который обещал быть как минимум необычным.

Они прошли через турникеты. Парк жил своей вечерней жизнью: крутились карусели, визжали подростки на цепочной карусели, мерцали гирлянды, перемигиваясь с первыми каплями дождя, уже начинавшими срываться с неба.

— Итак, — София допила сидр и выбросила стаканчик в урну, — какая программа? Я так понимаю, это не просто прогулка под дождём.

— Вы правы. — Артём указал в сторону тира, где на стене висели плюшевые игрушки всех мастей и размеров. — Первое задание: я выигрываю вам приз.

— Зачем?

— Так положено. — Он пожал плечами. — Любое классическое свидание в парке аттракционов включает пункт «кавалер выигрывает для дамы игрушку». Это закон жанра.

— Я не дама. И уж точно не ваша.

— А я и не говорил, что вы моя. Я просто следую сценарию. Позволите?

И он направился к тиру с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что сбивал жестяные мишени. София закатила глаза, но пошла следом.

Тирщик — пожилой мужчина в кепке и фартуке — оживился при виде посетителей. Артём взял винтовку, прицелился, выстрелил — мимо. Второй выстрел — снова мимо. Третий — жестяная утка покачнулась, но не упала.

— Может, с десяти шагов? — не удержалась София.

— Я просто разминаюсь.

— Разминайтесь быстрее. Дождь усиливается.

И правда — капли теперь падали чаще, барабаня по металлической крыше тира. Артём сделал ещё пять выстрелов. Ни одного точного попадания.

— Вы, кажется, не учли этот пункт в своём сценарии, — заметила София, когда он с мрачным видом отдал винтовку.

— В жизни всегда есть место импровизации.

— Особенно когда не умеешь стрелять.

— Я умею. Но эти винтовки... они специально кривые.

— Конечно-конечно.

Они двинулись дальше. Прошли мимо комнаты смеха с кривыми зеркалами, мимо американских горок, с которых с визгом съезжали вагонетки. Дождь тем временем перестал быть лёгкой моросью и превратился в уверенный, плотный ливень. Артём, не спрашивая разрешения, стянул с себя ветровку и накинул на плечи Софии.

— Не надо, — запротестовала она.

— Надо. У меня свитер тёплый. А вы в куртке, но я вижу, что она уже промокла.

— Это забота или сценарий?

— Это инстинкт. Он не подчиняется законам жанра.

Она хотела возразить, но тёплая ткань, ещё хранившая его тепло, обернула плечи с неожиданным уютом. София промолчала.

— Смотрите, — вдруг сказал он. — Колесо обозрения работает.

Она подняла голову. Огромное колесо, подсвеченное сотнями лампочек, медленно вращалось в пелене дождя, унося кабинки в серое небо. Зрелище было странным — почти сюрреалистичным, как картина, которую кто-то написал специально для них.

— Нет, — сказала она быстрее, чем подумала.

— Что «нет»?

— Я не хочу на колесо.

— Почему?

— Потому что... — она замялась. — Просто не хочу.

Артём внимательно посмотрел на неё. В свете неоновых огней его лицо казалось вырезанным из старого дерева — резким, контрастным, непроницаемым.

— София, — сказал он тихо. — Я помню условия. Вы в любой момент можете отказаться. Но... вы уверены? Это ведь просто колесо. Классика.

— Я...

Она посмотрела на кабинки. На то, как они поднимаются. На то, как далеко внизу остаётся земля. И внутри что-то сжалось — холодное, липкое, знакомое до тошноты.

— Я боюсь высоты, — произнесла она наконец — тихо, почти шёпотом, сама не ожидая от себя такой честности. — С детства. Глупо, правда?

— Совсем не глупо. — Он шагнул ближе. — Но знаете... иногда лучший способ победить страх — посмотреть ему в лицо. С кем-то рядом.

— Красивая фраза. Тоже из вашего романа?

— Нет. Просто правда.